— Предположим, что парень, который фотографировал, сам же и печатал первоначальные снимки. Тогда он знаток своего дела. Прекрасная экспозиция, хорошая резкость. А когда он проявлял негативы и печатал снимки, у него был и хороший контроль за качеством. В чувстве композиции ему тоже не откажешь. Пожалуй, он отснял чертову кучу кадров — может, несколько сотен, а потом выбрал лучшие — четкие, яркие — и сделал глянцевые фотографии. Это определенно профессионал — вот мое мнение, если оно тебе поможет. А потом какой-то недоумок раздобыл у него пачку этих снимков. Посмотри, как засвечено здесь, и вот здесь, и тут тоже. Здесь он напортачил с освещением. Он сделал комплект негативов и новые фотографии, на поганой бумаге, к тому же напутал с растворами проявителя и закрепителя и со временем выдержки, но исходные отпечатки были настолько качественными, что в целом вышло не так уж плохо. У парня, сделавшего первоначальные снимки, не получилось бы так топорно, даже если бы он работал в привокзальном сортире. Но, располагая новоиспеченными негативами, этот недоумок может сделать сколько угодно таких плохоньких снимков. Поэтому тот факт, что твоя подопечная уничтожила оригинальные негативы, никакого значения не имеет. Ее безошибочно можно узнать на любом из этих снимков. Как я догадываюсь, на нее-то ты и пашешь.
— Да. А теперь скажи: ты можешь кое-что сделать с этими фотографиями?
— Этого я и боялся.
— Можешь сделать с них новые негативы и снимки, несколько отличающиеся от этих?
— Слушай, Макги, из дерьма конфетку не сделаешь. Восстановить первоначальное качество я не могу. Попытаюсь сделать их более контрастными и подправить слегка эти засветки, но, если фокус был нечетким, четкости не прибавишь.
Принявшись за дело с видимой неохотой, он постепенно втянулся. Достал фотоаппарат, более крупные негативы и копировальную пленку высокого качества. Когда он проявил негативы, Дорис пригласила нас к столу. Гейб развесил негативы сушиться, и мы отправились в дом. Няня как раз укладывала детей спать. Старшие, едва державшиеся на ногах от усталости, заглянули к нам, чтобы, как благовоспитанные дети, пожелать доброй ночи. Дорис подала к столу традиционные блюда китайско-гавайской кухни собственного приготовления — бифштексы, печеную картошку и салат. Сидя перед большим камином, в котором неярко, горел огонь, мы покритиковали государственный департамент, обсудили необходимость упрощения системы налогообложения, прикинули, что неплохо бы снести половину построек во Флориде и застроить ее заново, более разумно и привлекательно с виду.
Потом мы вернулись к работе. Гейб помещал каждый негатив по очереди в увеличитель и фокусировал его на основе, а я указывал, что надо сделать. Потом он принимался за работу: вырезал кусочек маскировочной бумаги, чтобы закрыть лицо Лайзы Дин, затем, используя достаточную выдержку, позволяющую ему что-то затенить, а что-то, наоборот, сделать ярче, он выделял лица других. И вот, наконец, в руках у меня оказались четырнадцать прекрасных снимков на плотной бумаге. Фотографии, запечатлевшие несколько человек, пришлось продублировать с незначительными изменениями, по очереди выделяя каждого из изображенных.
Надо сказать, что в процессе работы над снимками я перестал воспринимать их как нечто похабное. Они превратились в проблемы, запечатленные в свете и тени, с той или иной степенью резкости. Гейб поместил отпечатки в свой скоростной сушильный аппарат, потом под пресс, и наконец я смог рассмотреть их при ярком свете. Вместо лица Лайзы Дин белели пятна. Точный во всем, Гейб отдал мне негативы и неудавшиеся пробные снимки. Поспорив о цене, причем я старался ее повысить, мы сошлись на ста долларах.
Дорис уже легла спать. Гейб проковылял на костылях за мной до двери, и мы вышли в прохладу ветреной ночи.
— Придется тебе побегать, так я понял? — произнес он.
— Ага.
— Это, конечно, не мое дело. Но, пожалуй, кое у кого слишком разыгрался аппетит, а?
— Обычно так и бывает.
— Ты уж побереги себя, Трэв. Эта малышка, если вдруг найдет какой-нибудь выход из положения, подставит тебя не задумываясь. У нее интересная мордашка, но ничего хорошего она не сулит.
Проезжавшее мимо такси замедлило ход, в свете фар мелькнул номер. Гейб вернулся на аллею. Оглянувшись, я увидел, что он все еще стоит там и смотрит мне вслед.
Возвратившись на «Дутый флеш», я заметил, что свет у меня по-прежнему горит. Было начало двенадцатого. Дверь в комнату отдыха заперта. Войдя, я обнаружил Мошку крепко спящей. Она лежала, уткнувшись лицом в желтую кушетку, все в том же сером мешковатом комбинезоне, тонкая рука с длинными пальцами свесилась до пола. Повсюду были разбросаны портреты Куимби, один другого забавнее. Я прямо-таки восхитился ими. На полу в центре комнаты валялся большой коричневый конверт с маркой, а рядом с ним записка для меня:
«Вшивый мыш! У меня от него крыша поехала! Ради Бога, положи его в этот конверт, запечатай и отнеси на почту. Пошли заказным письмом, авиа. По правде говоря, если я сейчас не усну, то сдохну!»
