6. Уиппи — лет 19; каштановые локоны, веснушки, работает, возможно, официанткой или секретаршей, боится Сонни.
7. Два студента, откуда-то с востока, путешествовали; очевидно, присоединились к этой компании в баре, где Абель повстречал Нэнси Эббот. Ребятам лет по 20–21. Харви — крупный веселый блондин, Ричи — темноволосый пижон, ростом чуть поменьше. Кажется, они из Корнелл-колледжа.
Отобрав снимки, наиболее отчетливо запечатлевшие каждого, я пронумеровал их в соответствии с записями. Когда я сложил фотографии обратно в конверт, то явственно ощутил, какое облегчение испытала Ли.
— Кто все это заварил? — спросил я.
— Как это? Что вы имеете в виду? — снова напряглась она.
— Вряд ли фотограф действовал наугад. Кто-то должен был разместить вас перед объективом. А может, на самом деле жертвой был кто-то другой, а вы просто подвернулись им наудачу.
— Это было так давно… К тому же, я была все время под градусом.
— И все-таки расскажите, что помните, — как все это началось.
Она медленно поднялась, подошла к окну и, опершись ладонями на подоконник, выглянула на улицу; копна рыжих волос мягко рассыпалась по плечам. Я привалился плечом к стене рядом с окном. Она негромко заговорила. За волосами я почти не видел ее профиль. Круглый лоб, чуть вздернутый кончик носа. И все. Я не торопил ее. Пусть подбирает нужные слова не спеша. В памяти ее сохранилось гораздо больше деталей несущественных, нежели относящихся к сути дела. Шестеро мужчин и четыре девушки. В их распоряжении было четыре места — две спальни, длинная кушетка в гостиной, жесткие надувные подушки на ночной террасе. Традиционные игры с преследованиями, причем все, кроме Карла, в первую очередь добивались благосклонности Лайзы Дин. Тусклый свет… Наконец все как-то распределились, но, если кто-то из партнеров засыпал, снова происходили перестановки.
Вспоминая фразы, обрывки фраз, описывая какие-либо эпизоды и сопровождая свой рассказ театральными вздохами и тщательно расставленными паузами, она постаралась воспроизвести атмосферу, царившую на душной террасе в первый день той вечеринки. Графины с «Кровавой Мэри», море водки, солнечный свет, проникающий сквозь прищуренные глаза, возбуждающие ритмы музыки, льющиеся из портативного радиоприемника, аромат масляного лосьона для загара, шутки и пьяный смех. Игра в фанты, правила которой подстроены так, что принявший в ней участие обязательно проиграет, а раз проиграл — значит, скоро тебя разденут.
Когда игра была закончена, полусонная, подвыпившая и разомлевшая Лайза отбилась от настойчивых притязаний Кэсса, раздраженно покрикивая на него, когда он уж слишком нагличал. Потом, с трудом поднявшись, чтобы еще выпить, она огляделась по сторонам: кое-кто спал, остальные занимались тем, от чего она отказалась. Тогда, крепко зажмурив глаза, чтобы создать иллюзию уединения, она отдалась во власть Кэсса и своих собственных желаний…
Лайза выпрямилась и, повернувшись ко мне, вцепилась обеими руками в мой ремень и приникла лицом к моей груди. Вздохнув, продолжила:
— А потом, кажется, мне уже стало все равно. Не знаю, как это объяснить… Как будто отключается часть мозга. Такое случается. Все в одной лодке, и все становится безразличным. Абсолютно все… — Она снова вздохнула. В холодном мягком свете мне видна была кожа ее головы — светлая, как кость, под медно-красной копной волос. — Я не знаю, кто это затеял. Нэнси держалась очень властно. Помню, некоторые вели себя как сумасшедшие. Уиппи иногда вскрикивала. Кэсс вдруг сшиб Карла с ног — почему, не знаю. Одного из студентов — того, который повыше, — все время рвало. Он совсем не мог пить. Все как-то расплывчато помнится… Пока наблюдаешь за этим со стороны и не очень-то соображаешь, все кажется таким глупым и скучным, а начнешь чуть-чуть приходить в себя — и можешь или принять в этом участие, или придумать что-нибудь еще, или пойти освежиться под душем, или просто сделать себе сэндвич, или смешать еще выпивку. И ничего не имеет значения…
Она обвила маленькими ручками меня за талию и крепко прижалась щекой к моей груди. Я провел рукой по ее волосам. Она глубоко вздохнула и воскликнула:
