— Да, только, пожалуй, по дороге сделаем одну остановку.
Во вторник, ясным холодным утром, я карабкался по заднему склону горного хребта. Начался прилив, волны с шумом разбивались о скалу. Подтянувшись, я ухватился за невысокий ствол дерева, росту которого явно мешал постоянный ветер, и залез повыше, чтобы осмотреться. И тут же удивленно отшатнулся — никак не ожидал, что солнечная терраса Чипманов так близко — прямо внизу, под углом примерно в тридцать градусов. Возможно, потому-то она и казалась столь близкой. А вообще-то, прикинул я, от меня до нее — футов триста. И будто по иронии судьбы, на солнечной террасе отдыхала, раскинувшись на голубоватом выгоревшем надувном матрасе, обнаженная женщина. От западного ветра ее защищала стена, но она поставила еще и дополнительный заслон — блестящий металлический экран, предназначенный к тому же для концентрации солнечного тепла. Дама была весьма внушительных размеров, прямо-таки гигант, с телом цвета поджаренных кофейных зерен, отбеленными волосами, необъятными бедрами и мощными плечами. Я предположил, что это и есть миссис Чипман, добрая знакомая Карла, одолжившая ему свой домик для интимного свидания со знаменитостью. Странно было видеть эту солнечную террасу расцвеченной такими яркими красками — после того, как я столько раз видел ее черно-белой. Женщина лежала ко мне лицом, глаза ее были скрыты солнцезащитными очками. На цементном полу рядом с надувным матрасом стоял недопитый стакан с томатным соком.
Другого места, откуда можно было бы видеть террасу, просто не существовало. И дама, естественно, имела все основания полагать, что за ней никто не наблюдает. Я осторожно отодвинулся назад, чтобы меня нельзя было заметить, и, обернувшись, глянул вниз. Виднелась задняя часть нашей светло-серой машины, стоявшей там, где я ее и оставил. По меньшей мере нелепо было надеяться найти здесь какую-то зацепку спустя полтора года. И все же я кое-что обнаружил. Из каменной расселины я извлек небольшую помятую картонную коробку, когда-то желтую, а теперь выцветшую, почти белую — солнце и дождь сделали свое дело. На ней можно было различить еле заметную надпись: «Кодак — Плюс — икс Пэн».
Захватив с собой коробку, я спустился вниз и, усевшись за руль, протянул ее Дэне. Сдвинув брови, она принялась рассматривать мой трофей, и вдруг, осознав, что это такое, взглянула на меня со странным выражением.
— Эта коробка вновь оживила все происшедшее. Господи, ведь казалось — что может быть реальнее тех снимков? Но это… все равно что археология. Словно… привет из прошлого.
— Не поддавайтесь этому чувству, Дэна. Расследование может перерасти в болезнь.
— Призрачное какое-то ощущение. И, пожалуй, оно мне не нравится. В каком-то смысле это несправедливо, Трэвис. Люди становятся такими незащищенными перед лицом судьбы, перед вами. Это как бы принижает их, не так ли? И, принижая их, возвышает вас. В этом и состоит прелесть вашей работы?
— Не знаю.
— Но ведь, так или иначе, она приносит вам удовлетворение, правда?
— Лучше оставим эту тему, хорошо?
— Простите. Я не знала, что вам неприятно…
— Так мы оставим эту тему?
— Хорошо.
Чертовски раздосадованный, я на большой скорости погнал машину в южном направлении. Моя спутница притихла. Со времен популяризации теории Фрейда мы все слишком увлекаемся прощупыванием друг друга в поисках уязвимых мест. Но никто не хочет приласкать и успокоить.
А может, я и правда зациклился на вечной охоте? Такого рода работа несовместима с нормальной, размеренной жизнью. Взамен веселого лепета детишек, взамен домашнего уюта, регулярных продвижений по службе и назначения в какой-нибудь там домовой комитет или комитет «зеленых» получаешь несколько, совсем немного, минут настоящего, первобытного удовлетворения, близкого к счастью. И еще, может быть, в процессе работы сохраняешь немного столь необходимой загадочности, уединенности, права на частную жизнь, что ли… даже не знаю, как назвать… У нашего дорогого дядюшки Сэма в наличии имеется 23 000 полиграфов — детекторов лжи. Но, подвергнув вас полному курсу обследований по Программе многоаспектных испытаний по выявлению личностных качеств, они теперь уже недовольны результатами и желают удостовериться, что вы не подбираете те ответы, которых, по вашему мнению, от вас ждут. Они хотят уже прямо сейчас вогнать вас в гроб и заколотить крышку. Лежи себе, мол, полеживай, а через сорок лет мы тебя закопаем.
Иногда у меня возникает странное чувство. Словно приходит конец тому времени, когда чудаки вроде меня будут иметь возможность свободно жить в укромных уголках огромной, разветвленной и жесткой структуры все более запрограммированного общества. Через пятьдесят лет меня отловили бы на улице и, просверлив в черепе дырочки, сделали бы благоразумным и благонадежным.
А ведь, как ни горько это признать, я романтик. Когда я вижу ветряную мельницу, я, ей-богу, отдаю себе отчет, что это ветряная мельница, и тем не менее яростно на нее бросаюсь… Вполне возможно, что Лайза Дин действительно попала в беду. Она ведь такое милое дитя.
