Казалось, я уже целую вечность карабкаюсь куда-то вверх среди царящего кругом мрака, хотя, по правде сказать, я не мог этого знать наверняка, так как веки мои были сжаты. Однако это ощущение меня не покидало; мне казалось, что всей своей кожей я чувствую окружающий меня мрак. Вот будет потеха, если, открыв глаза, я увижу сияющее в небе полуденное солнце. Но глаз я не открывал, будто боялся увидеть то, что ни одному смертному видеть не полагалось. Все это, конечно, было просто плодом моей фантазии. Меня окружали мрак и пустота, а ведь совсем недавно здесь бурлила жизнь и ни о какой пустоте не могло идти и речи.
Медленно, с большим трудом я продолжал карабкаться по склону холма, не зная, куда лежит мой путь и зачем я стремлюсь туда. И тем не менее я покорно продолжал ползти вперед — иначе я не мог поступить, ибо даже мысль остаться на месте вызывала во мне неодолимый ужас. Я не помнил, ни кем или чем я был, ни как оказался в этом месте и когда начал карабкаться вверх по склону холма. По существу, мне казалось, что я всю свою жизнь тем только и занимался, что полз в темноте по этому бесконечному склону.
Постепенно во мне возникли новые ощущения. Я чувствовал под собой землю и траву, а когда мое колено ударялось об острый камень, тело пронзала боль, лицо мне холодил свежий ветерок, от дуновения которого где-то над моей головой шелестела листва. Что-то изменилось, подумал я, в этом мире тьмы. Похоже, он снова ожил. Затем в мое сознание проникли наряду с шумом и другие звуки — топот ног и отдаленные голоса.
Я открыл глаза. Вокруг, как я и представлял, было темно. Сразу за мной находилась знакомая рощица, а на вершине холма стояла покосившаяся пушка, силуэт которой, с глубоко осевшим колесом и направленным вверх жерлом, четко вырисовывался на фоне звездного неба.
При виде этой картины я вспомнил, что нахожусь в Геттисберге, и понял, что никуда не полз. Я лежал на том же — или почти том же — месте, где и днем, когда кривлянье Рефери вывело меня из себя и заставило вскочить на ноги. Так что все мое карабканье вверх по склону холма существовало лишь в моем воспаленном мозгу.
Я поднял руку и коснулся головы. С одной стороны на ней образовалась твердая короста. Отняв от головы руку, я почувствовал, что пальцы мои стали липкими. С трудом я привстал на колени и какое-то время оставался в таком положении, пытаясь сообразить, насколько серьезно я ранен. Та сторона моей головы, которой я коснулся, ощущала боль при прикосновении, но сама голова была ясной — в глазах у меня не рябило, и я четко воспринимал окружающее. Судя по всему, ничего страшного со мной не произошло. Осколок только слегка оцарапал кожу на голове.
Мне было ясно, что Рефери чуть не добился того, чего хотел. Лишь доли дюйма отделяли меня от смерти. Интересно, подумал я, разыгрывалось ли это сражение исключительно для меня, для того, чтобы поймать меня в западню? Или это был постоянно происходящий через определенные промежутки времени запланированный спектакль, который и будет разыгрываться снова и снова, пока людей на моей Земле волновал и интересовал Геттисберг?
Я поднялся. Ноги у меня не подкашивались, однако где-то внутри я ощущал странную тупую боль, которую, как я вскоре понял, вызывал голод. Последний раз я ел, когда мы с Кэти останавливались недалеко от границы Пенсильвании. Для меня, конечно, это было только вчера — я не имел ни малейшего представления о том, как текло время на этом изрытом снарядами холме. Обстрел, судя по моим часам, начался на два часа раньше, чем следовало, хотя среди историков до сих пор не было твердого мнения на этот счет. Во всяком случае, он должен был начаться не ранее часа дня. Однако, сказал я себе, все это скорее всего не имело никакого отношения к происходящему здесь. В этом чертовом мире занавес мог подняться в любое время по желанию режиссера.
Я направился вверх по склону, но, не пройдя и трех шагов, зацепился за что-то ногой и полетел на землю, выбросив в последний момент перед собой руки, чтобы не удариться лицом. Самое худшее ждало меня потом, когда я повернулся, чтобы взглянуть на то, что вызвало мое падение, и испытал настоящий ужас. Вокруг виднелись и другие тела, великое множество тел, которые совсем недавно были живыми людьми и сражались здесь, на этом холме, не на жизнь, а на смерть. Теперь же они покойно и недвижно, как колоды, лежали в темноте, и легкий ветерок шевелил их одежду, как бы напоминая, что когда-то они были живыми.
Люди, подумал я… хотя нет, не люди. Здесь не было ничего, о чем бы стоило горевать, разве что только в память о том, другом времени, когда все на этом холме происходило на самом деле, а не было какой-то дурацкой пантомимой.
