Под воздействием читательского опроса некогда установилось правило — среди действующих лиц рождественских рассказов обязательно должны быть дети. Этот рассказ не является исключением, и наверняка скептики обвинят нас в том, что мы даже перестарались, ведь в нашей истории действуют также куклы, Санта-Клаус и даже вор, который, правда, кем бы он ни был — а это еще вопрос из вопросов, — совсем не похож на Варавву[4]. Мы признаем свою вину.
Другой характерной чертой рождественских рассказчиков является победа Добра и Света. Добра ждут сироты от ежегодного рождественского чуда. Что же касается Света, то он, как обычно, прольется в конце, благодаря ясному уму Эллери Куина. Недоверчивый читатель найдет немало таинственного в личности и деяниях человека, который несомненно был крылатым князем тьмы этого района. В этом, по крайней мере, был уверен сбитый с толку инспектор Куин. Между прочим, звали того человека не Сатана, а Комус. Довольно-таки странно, ведь как известно, изначально Комус означал бога радости и веселья, что никак не ассоциируется с Преисподней. Поставленный в тупик Эллери безуспешно пытался понять, кто же его призрачный враг, пока Никки Портер, не презирающая очевидного, не предположила, что ответ он может найти там, куда бы сразу же обратился любой простой смертный. И действительно, к разочарованию великого человека, ответ обнаружился именно там — на 2626-й странице 6-го тома 175-го юбилейного издания Британской энциклопедии. Комус — выступавший под этим именем французский фокусник в 1789 году, во время гастролей в Лондоне, показывал номер, в котором его жена, стоявшая на столе, исчезла. Поначалу казалось, что этот трюк, какое бы отношение Комуса к жене он ни выражал, осуществляется без помощи зеркал. Но эти поиски исторических корней nom de nuit[5] своего таинственного противника дали Эллери лишь краткое удовлетворение, пока не наступил благословенный момент, и свет, озарив все вокруг, не разогнал мрак, князя тьмы и все остальное.
Но это хаос.
Наша история, как принято, начинается не с невидимого незнакомца, а с мертвеца.
Мисс Ипсон вообще-то не всегда была мертвой.
Au contraire[6]. Она прожила семьдесят восемь лет, большую часть которых страдала одышкой. Ее отец, бывший профессором греческого языка в небольшом университете Среднего Запада, имел обыкновение называть ее «очень активным маленьким глаголом». Спрягал он ее с помощью одной из своих студенток, недалекой мускулистой девицы, наследницы птицеводческой фермы в Айове.
Профессор Ипсон был примечательным человеком. В отличие от большинства профессоров греческого он был греческим профессором греческого, урожденным Герасимосом Агамосом Ипсилономоном из Поликнитоса на острове Ми-тилини, «где, любил он говорить при случае, божественная Сапфо[7] любила и пела». Эту цитату профессор Ипсон находил весьма полезной в своей внеучебной деятельности. Вопреки, однако, эллинскому идеалу, он всем сердцем верил в неумеренность во всех вещах.
Направление мыслей профессора смущали также миссис Ипсон, которая никогда не могла понять, почему ее муж сократил свою фамилию до «Ипсон», хотя разумно просто сменить ее, скажем, на «Джонс». «Моя дорогая, — ответил однажды профессор, — ты — просто айовский сноб». — «Но никто, — в сердцах воскликнула миссис Ипсон, — не может не только написать, но и правильно произнести нашу фамилию!» — «Таков крест, — пробормотал профессор Ипсон, — который мы должны нести со всеми Ипсиланти». — «О!»— только и смогла произнести миссис Ипсон.
В его речах всегда было что-то пророческое. Любимым его прилагательным в адрес жены было слово «ипсилиформ», термин, по его словам, имевший отношение к месту зарождения жизни в созревшей яйцеклетке в процессе оплодотворения и бывшей, следовательно, утонченной формой выражения a propos[8]. Миссис Ипсон так и продолжала жить сбитой с толку; умерла она в раннем возрасте.
Профессор сбежал с довольно талантливой танцовщицей варьете из Канзас-Сити, оставив своего крещеного птенца на воспитание у родственников ее матери, пресвитерианца по имени Джукс.
Если не считать очаровательных и мудреных записок профессора с просьбой выслать ему, как он их называл, Lucrum[9], впервые мисс Ипсон услышала о своем отце на четвертом десятке его одиссеи, когда он прислал ей красивое дополнение к ее коллекции — старинную (ей было более трех тысяч лет) терракотовую куклу греческой работы, которую, к сожалению, мисс Ипсон посчитала себя обязанной возвратить в Бруклинский музей, откуда та необъяснимым образом исчезла. Отцовский подарок сопровождала странная записка: «Timeo Danaos et dona ferentes»[10].
