Он уже оставил ее в покое, торопливо курил, стараясь не глядеть на Светку, потому что чувствовал к ней отвращение, а она все лежала неподвижно, как мертвая. Вдруг провела рукой по животу и бедрам, одергивая платье, перевернулась на бок и часто и прерывисто засопела, точно принюхивалась и никак не могла разобрать, чем пахнет, а потом, глубоко вздохнув, взвыла, а выдохнув, зарыдала. Голова билась о сложенные крестом руки, конский хвостик подпрыгивал на затылке, узкие плечи дергались, ноги судорожно кривились.
Алексей одной затяжкой докурил сигарету, стрельнул окурок в крапиву. Двинуть бы Светке по голове, размазать по бревну, чтобы не слышать ее плача. Он подошел к цветущей вишне, рубанул ладонью по веткам. Белые лепестки рывками, будто подталкиваемые плачем, полетели к земле. Их парение приглушило Лешкину злость.
— Ну, чего ты?! Хватит реветь! — произнес он, подойдя к Свете, и погладил ее по плечу. Сустав колыхался в его ладони, и Лешка сделал усилие над собой, чтобы не сдавить плечо до хруста. — Не плачь, Свет… не хотел я… ну, хватит…
Домой шли огородами, Смирнова чуть впереди, обхватив руками грудь. Возле садовой калитки остановилась, ухватилась за верхушку штакетины, чего-то ожидая. Алексей переминался с ноги на ногу, не зная, что делать или говорить. Чем дольше так стояли, тем злее становился. Ногти привычно начали врезаться в ладони, в костяшках суставов появился зуд, как в заживающей ране.
И вдруг злость исчезла: Светка прильнула к нему, сухие губы обожгли уголок его рта. Хлопнула калитка, взбрехнул и звякнул цепью Полкан, тихо скрипнула дверь дома.
Жарковатый выдался денек. Тут еще голова после вчерашней пьянки потрескивает, как перезрелый арбуз, а во рту погано, будто кошки там нагадили. Лешка лениво жевал травинку и вспоминал фразы из письма. Первый раз в жизни получил и выучил наизусть. Местами оно было непонятным, городским, а местами — Светкой Смирновой. «Мы же с тобой муж и жена…» Быстро она за обоих решила! Неужели все так просто?! А впереди все как у родителей?.. Лешка сплюнул тягучий зеленый комок.
— Леха, так ты в ПТУ не пойдешь? — спросил Гришка. Лежал он на спине, с закрытыми глазами, и время от времени, выпятив нижнюю губу, сдувал с носа назойливую муху.
— Не-а.
— А чего, давай со мной на тракториста. Он сказал, что примет.
— Да пошел он. — Алексей отшвырнул травинку.
— Зря поссорился. Ванька говорил, он выделываться любит, припомнит все. К нему ведь попадешь: больше некуда.
— В город, может, поеду, если денег достану, — сообщил Алексей.
— В городе хорошо. — Гришка шлепнул ладонью по щеке, завозил толстыми пальцами, смахивая расплющенную муху.
Лешка отвернулся, чтобы не видеть пальцы. Они были похожи на те — бескровные, белые, с прямоугольными плоскими ногтями, а ногти с синеватым ободком. Но те спокойно лежали на животе. Лешкина рука тогда потянулась к ним — и опала на черную материю, которой была обшита сосновая доска, плохо оструганная, если рукой проведешь по ней, поймаешь занозу. Лицо было совсем непохожее: из-за шрамов. И вовсе это был не Вовка Жук, кто-то другой…
— Будешь, Леха? — угощает сигаретой Гилевич. После избиения он стал надломленным каким-то и заискивающим до тошноты.
Чиркнула спичка, и бесцветное пламя заколыхалось перед глазами, затемнило кончик сигареты, налила его красным. Горечь набилась в горло, щекочет ноздри.
Возле забора Димка Титов дразнит козу. Та мелко трясет бородой и, подогнув ногу, изображает нападение: чуть подается вперед, наставив на мальчишку рога. А Титов, высунув язык, кривится и хлещет веткой по бородатой морде. Себя бы похлестал. Треугольная физиономия Димки как бы вогнута от ударов кулаком. Первый раз ударили по переносице, и вперед торчат чуб и остренький нос, а второй — по зубам, и подбородок стал такой же острый и выпирающий, как нос.
— Над козой, гад, издевается, — равнодушно произнес Алексей.
Гришка приподнялся.
— Титов, что ли?
— Угу.
— Может, всыпем? — лениво спросил Тюха.
— Бить некого, — возразил Лешка. — Лучше привязать к забору и козу натравить.
— Кричать начнет, а Титиха дома, услышит, — заметил Гилевич. — Отведем куда-нибудь, а там…
— И что с ним сделаем? — спросил Гришка.
— Раба, а? Как в киношке, что в субботу смотрели, — предложил Вовка.
— Можно, — согласился Лешка и поручил Гилевичу: — Позови его на Пашкино болото. Рыбу ловить.
— Откуда там рыба?
— От верблюда.
— А-а… — дошло до Гилевича. — Димка! Иди сюда?
Титов остановился метрах в пяти, чтобы успеть смыться в случае чего. Остренький нос дергался и целился то в Порфирова, то в Тюхнина, то в Гилевича. На треугольной физиономии любопытство чередовалось с подозрительностью.
— Пойдешь с нами на Пашкино болото рыбу ловить?
— Разве там есть рыба?
— Ну. Караси. Вот такие, — отмерил Гилевич ладонь. — Вчера бреднем ведро наловили.
Титов смотрел на него недоверчиво.
— Мы будем бредень таскать, а ты рыбу и нашу одежду переносить. Улов поровну, — объяснил Алексей.
— А бредень где?
— Там спрятан.
Титов колебался.
— Как хочешь, — равнодушно произнес Тюхнин, — и без тебя справимся.
