Родин поднялся на веранду, толкнул дверь. На кухне сидели два гоголевских персонажа — Иван Иванович и Иван Никифорович и, о чем-то тихо и мирно беседуя, попивали водочку. «Понятые, — определил Родин. — Ооыск — дело долгое, вот Костя и расщедрился — угостил».
— Здравствуйте, — сказал Родин. — Приятного аппетита!
— Благодарствуем! — старички легко для своих лет подскочили, поклонились и выжидательно замерли, буравя его вопросительными взглядами — будет нагоняй или нет? Родин взмахом руки усадил их на место, улыбаясь, спросил:
— Где начальник-то?
— Наверху они, — ответил тот, кто был похож на Ивана Никифоровича.
— С барышней, — добавила копия Ивана Ивановича.
Родин удивился, но ничего не сказал — так, мол, и должно быть. Затем прошел в комнаты, осмотрелся и остался доволен: внутри дом выглядел совершенно пристойно — эдаким помещиком среднего достатка, постаревшим, обрюзгшим, но еще не утратившим желания приударить за соседкой. Способствовала этому украшавшая его старинная мебель.
В свое время москвичи, переезжая из центра на окраины, в слепленные на скорую руку блочные девяти- и двенадцатиэтажки, расставались со старой мебелью без сожаления — дарили соседям, выкидывали на свалку, а в лучшем случае вывозили на дачу или сдавали в комиссионку, где ее за бесценок же и продавали. В моду вошла современная фанерная мебель — стенки, журнальные столики на тонких ножках-хворостинках, не менее изящные обеденные столы, по которому уже не грохнешь в гневе или радости кулаком — разлетится вдребезги, под стать им миниатюрные табуреточки и узенькие, без стекол, книжные полочки; а старая мебель, как мудрый дальновидный политик, сообразив, что мода — явление временное, что человек все равно когда-нибудь устанет от однообразия современного интерьера, вспомнит и потянется к прошлому — удобному, с мягкой полукруглой спинкой креслу, широкому письменному столу (за хорошим столом хорошо и работается), вместительному комоду, — стала дожидаться своего часа. И дождалась. Цены на нее подскочили не в два-три раза, нет, в тридцать раз, а на некоторые предметы — в сотни.
Родин ходил из комнаты в комнату, рассматривал все эти псише и були, ампиры и жакобы, «павлы» и «Николаи», выполненные из карельской березы, черного резного дуба, красного дерева, и любовался разнообразием форм, изяществом отделки, необычностью — бронза, малахит, перламутр — инкрустации.
Заскрипела лестница. Родин обернулся и увидел, что со второго этажа спускается Климов, а вслед за ним — юное и прекрасное воздушное создание лет двадцати — двадцати двух.
«Он с ума сошел! — подумал Родин. — Взять с собой на задание… любовницу! Свозил бы ее лучше в Ботанический сад».
— Знаю, о чем думаешь, — проговорил Климов, здороваясь, — знаю и почему ты так думаешь. — Он хлопнул Родина по плечу. — Ты — старый развратник и бабник, и тебе никогда не понять нормальных человеческих отношений. — И добавил, посмеиваясь: — Между мужчиной и женщиной. Знакомьтесь… Татьяна Благонравова, студентка четвертого курса юрфака, следователь Московской прокуратуры, имеет в производстве восемь дел. И все «мокрые».
— Очень приятно, — сказал Родин, — скептически улыбаясь. — Вы давно с ним знакомы? — Он кивнул в сторону Климова.
— Два месяца.
— И все это время он так бездарно шутит?
— К сожалению, Константин Иванович не шутит, — наливаясь пунцовой краской и опуская глаза, строго проговорила Таня. — Я действительно следователь прокуратуры.
Настала очередь краснеть Родину. Краснеть от злости и возмущения. Он вспомнил Бориса Волынского, Алексея Градова, его напарницу Риту Донецкую, Володю Осокина, с которыми работал по предыдущему делу, делу Крайникова и Пшеничного. Эти ребята могли быстро и точно вычислить, кто против них играет, в считанные часы обезвредить банду, найти и уничтожить предателя, даже если он сбежал и укрылся на шумных улицах Тель-Авива, захватить поезд, самолет, устроить переворот в конце концов, а их, как оловянных солдатиков, вывели за штат, выгнали, уволили, объяснив это тем, что спецподраз-деление, в котором они служили, расформировано.
«О чем вы, безмозглые идиоты, бараны в генеральских мундирах, думали, когда отправляли в запас тех, кто мог вас в минуту опасности защитить? — продолжал размышлять Родин. — Спасти от взявших вас за горло коррумпированных чиновников, взяточников и хапуг, нагло и откровенно разбазаривающих имущество и природные ресурсы России — военную технику, лес, уран, золото, нефть… мозги? С кем вы остались? Кто с вами? Горстка офицеров, которые — слава Богу! — служат не вам — России, да вот эта девчонка, еще вчера игравшая в куклы… Страшно!»
— Чего вытаращился? — спросил Климов. — Я тебе давно говорил, что у меня от отдела полтора человека осталось… Теперь понял, каково мне приходится?
— Узрел, — сдался Родин. — Прими мои соболезнования. — Он перевел взгляд на молодую девушку. — А вы, Таня, не расстраивайтесь — не Боги горшки обжигают.
