— И с юмором у него в порядке было — по части розыгрышей он, можно сказать, в классики попал. Вам известно, как он разыграл Ефремова?.. Нет?! — изумился писатель. — Сейчас я вам расскажу. Очень поучительная история… Значит, так… У руля Малого театра поставили Ефремова. Старики — Грибов, Борис Ливанов, Глазов возмутились: как так? Какой-то мальчишка из «Современника» на классику замахнулся! В общем, объявили маленькую забастовочку — все разом заболели. Тогда Ефремов, не желая осложнять себе жизнь, решил пойти на компромисс — поставить спектакль «Соло для часов с боем», в котором все старики были бы заняты. И, значит, шлет с рассыльным Глазову записку: «Прошу вас явиться такого-то числа на репетицию в художественную часть». А мы с Глазовым как раз выпивали, а потому находились в прекрасном настроении… Паша, значит, переворачивает записку и на обратной стороне пишет: «С каких это hop художественное целое должно ходить в художественную часть?» Представляете? — Голодарский залился густым, раскатистым смехом.
— С большим, видать, достоинством был человек, — улыбнулся Родин. — А что вы можете сказать про его сына?
— Бездельник! А что про бездельника можно сказать? Случайные встречи, случайные знакомства…
— Меня интересуют знакомства.
— Если человек для меня не интересен, я предпочитаю в его жизнь не заглядывать. Так что извините, — развел руками Голодарский.
— Понятно, — сказал Родин. — А Конькову Маргариту Петровну вы не знали? Она некоторое время жила на даче Глазова.
— Как не знал! — заволновался Голодарский. — Я, можно сказать, оказался свидетелем ее смерти.
Родин мгновенно почувствовал себя охотником, заслышавшим могучий, упоительно-радостный глухариный стон.
— Вспомните, пожалуйста, подробности, детали…
Голодарский опечалился, и лицо его стало похоже на печеное яблоко.
— В тот день было жарко, мне не работалось, и я пошел прогуляться. На берегу речки остановился — встретил знакомого поэта, Анатолия Продольного; он, конечно же, стал мне сразу свои новые стихи читать. Я слушаю, а сам думаю: лучше бы ты, паразит, мне должок вернул. И вдруг — вскрик! Оборачиваюсь — на берегу суматоха, все бегают, прыгают, кричат… Я, значит, стою, наблюдаю и неожиданно вижу то, что никто не видит, ибо это можно было увидеть только со стороны… В этой суматохе был абсолютно спокоен, а потому и хорошо смотрелся молодой парень, лет тридцати, брюнет, загорелый, с прекрасно развитой мускулатурой… Он неторопливо оделся — джинсы, кроссовки, синяя рубашка с короткими рукавами — закурил и как ни в чем не бывало потопал на дорогу, которая ведет в город.
— Больше вы его не видели?
— Нет.
— И раньше не встречались?
— Нет.
— Что у него было в руках?
— Спортивная сумка.
— Как быстро вы его потеряли из вида?
— Он свернул за угол и… как сквозь землю провалился. Я даже подумал, что у него там стояла машина.
— Что вы можете выделить в его поведении?
— Неторопливость, плавность движений, спокойствие.
— Лицо запомнили?
— Резко очерченное, прямой нос, острый, но опять-таки спокойный взгляд, хороший подбородок — квадратный, с ямочкой, прическа короткая.
— Узнаете при встрече?
— Без всякого сомнения.
«Этот парнишка — исполнитель, — подумал Родин. — Брызнул в лицо Коньковой нервно-паралитическим газом, посмотрел, как она ко дну пошла, оделся и уехал. И с концами».
— Вы об этом случае кому-нибудь рассказывали?
— Ни одной живой душе, — смутился Голодарский. — Вы понимаете, эту картинку — странное поведение этого парня — я увидел только потом, вечером, когда спать ложился.
— Нам нужна его фотография, — сказал Родин. — Фоторобот. Вы не откажетесь нам помочь?
— Всегда к вашим услугам. — Голодарский протянул Родину свою визитную карточку. — Позвоните, я подъеду.
— Спасибо, Эдуард Петрович. Всего вам доброго!
— И вам здоровья!
Родин вышел за калитку и сразу же увидел Яшу. Он, как всегда, возился со своей машиной.
— Огонька не будет? — спросил Родин, проходя мимо.
— Для хорошего человека… — Яша протянул зажигалку.
— Чем сегодня занимались?
— В карты играли.
— Ты что, не знаешь, за что он сел?
— Да мы от скуки… Он мне больше фокусы показывал.
— Ну и как?
— Виртуоз.
— Куда-нибудь звонил?
— Своему приятелю Вадиму Кожину и в Хабаровск, Пуданову, жаловался, что никак не может вычислить того, кто вычислил его матушку. — Яша закрыл капот, вытирая руки, спросил: — А вы что-нибудь серьезное здесь откопали?
— Сам еще не знаю.
Родин вернул Яше зажигалку и прошел в дом. Добровольский сидел за столом и рассматривал содержимое коробки, которую ему вручил Климов. Он осторожно брал каждую вещицу в руки, долго и внимательно изучал, затем откладывал в сторону. Климов и Таня следили за его действиями с подозрительной сосредоточенностью — так зрители наблюдают за пальцами иллюзиониста, пытаясь раскрыть тайну фокуса.
— Вот за эту вещь я ручаюсь, — неожиданно проговорил Добровольский, протягивая Климову старинный, ручной работы серебряный браслет. — Он принадлежал моей матери.
— Я должен вам верить на слово?
