И он порой так и делал. А поутру, готовя завтрак, Марина кокетливо вопрошала: «Дорогой, мне вчера снилось, что ты напал на меня, как безумный, и так рычал… Это действительно был ты?» Если Лев Борисович брал грех на душу, Марина восклицала: «Бог мой, какой замечательной игрушкой одарила тебя природа!» Если отрицал, реагировала несколько по-другому: «Какой ужас! Правду говорят: кого любишь, тому и во сне не откажешь!» Но дальнейшее и в том, и в другом случае происходило по одному и тому же сценарию: Марина скидывала халат и тащила мужа в койку — воодушевить на подвиг она могла бы даже покойника.
Представив себе весь этот спектакль в картинках, Лев Борисович сладострастно застонал, а затем зарычал, но уже не от страсти — от несправедливости Всевышнего к своей персоне: почему кто-то отдыхает и блаженствует, а он, всемогущий правитель целой империи, торчит в этой грязной, пыльной и вонючей Москве, решая то и дело возникающие проблемы и выколачивая деньги? Когда это кончится? Ведь он устал. Ему не тридцать и даже не сорок пять — почти шестьдесят, а он все бежит и бежит — безостановочно, круг за кругом, и нет этому проклятому кругу ни конца, ни края…
МАГНИТОФОННАЯ ЗАПИСЬ
ТЕЛЕФОННОГО РАЗГОВОРА
БЛОНСКОГО Г. И. И РАКИТИНОЙ М. В.
Блонский: Здравствуй, курочка!
Ракитина: Привет!
Блонский: Ты, говорят, золотое яичко снесла?
Ракитина: Чтобы его снести, надо сперва забеременеть… А у тебя на это времени не хватает!
Блонский: Ловко! Впрочем, ты всегда наступаешь, когда неправа.
Ракитина: Ты недоволен, что я к тебе ментов направила?
Блонский: Почему? Скоков мне даже очень понравился. Он один из тех, кто до сих пор защищает честь мундира. Знаешь, что это такое?
Ракитина: Знаю. Мой дедушка за Родину погиб.
Блонский: Дура! Твой дедушка с винтовкой на танк попер, потому и погиб. Ясно? А теперь ответь: за каким чертом тебе потребовалось меня с говном мешать?
Ракитина: Не понимаю.
Блонский: Не понимаешь, значит… Кто тебя в карты проиграл, я?
Ракитина: Гриша, ну ты же умный человек… Для вас, картежников, проиграть бабу — явление нормальное… А как бы выглядела я? Тебе что, моя честь не дорога?
Блонский: Женская? Или какая другая?
Ракитина: Гриша, не юродствуй! На себя лучше посмотри… Ты, сволочь, всех моих подруг перетрахал!
Блонский: Это кто ж тебе такую ерунду сморозил?
Ракитина: Подруги — улыбками, глазками, жестами! Я же не кукла, все понимаю, все чувствую! А ты… Ты сейчас… Чем ты все эти дни занимался?
Блонский: Дорогая, ты опять блядство с политикой перепутала.
Ракитина: Во как! Значит, если ты с блядями кувыркаешься, то это политика, а если я…
Блонский: Верно! Ты способна во время полового акта влюбиться. Я — никогда! Для меня это — секс. И все!
Ракитина. Дурак! Я тебя до сих пор люблю. Любила, люблю и буду любить!
Блонский: Ладно, успокойся. Мы оба в говне, пора выбираться.
Ракитина. Как, Гришенька?
Блонский: Я рассказал Скокову, что ты — дойная корова…
Ракитина: И кто доит сообщил?
Блонский: Да.
Ракитина: Ты плохо подумал, Гриша…
Блонский: Я хорошо подумал. Возьми себя в руки! У тебя дед с винтовкой на танк ходил, а ты… Размазня сибирская!
Ракитина: Не ори. Что я должна делать?
Блонский: Позвонить Скокову, встретиться и сказать, что ты согласна на операцию.
Ракитина: А во сколько мне эта операция обойдется?
Блонский: Неважно. Я тебе помогу.
Ракитина: Хорошо. Когда ты появишься?
Блонский: Сегодня не могу — двенадцатичасовым поездом уезжаю в Питер. Вернусь завтра.
Блонский: Как только вернешься, позвони.
Блонский: У тебя какие-нибудь проблемы?
Ракитина: Скалон организовал мне два концерта…
Блонский: Скажи ему, что у тебя подписка о невыезде.
Ракитина: Концерты в Москве. Один в Доме железнодорожников, а второй… Забыла. В общем, это один из кандидатов в Президенты… Он день рождения своей жены отмечает. Ты не против?
Блонский: Сходи, может, он на радостях подбросит ту сумму, которая потребуется на операцию. Только не пей.
Ракитина: Почему?
Блонский: После шампанского ты можешь опять политику с блядством перепутать.
Ракитина: Гриша!..
Блонский: Целую?
<p>ГЛАВА IV</p>Свою роль — разочарованного в жизни мента — Климов играл с блеском. Он преобразился до неузнаваемости. Как внешне — костюм-тройку сменил на видавшую виды замшевую куртку и джинсы, — так и внутренне — пригас и потускнел взгляд, лицо приобрело выражение глубокой задумчивости, исчезла порывистость и резкость в движениях, стал до безобразия рассеян — не замечал и забывал здороваться даже с начальством, встречаясь с ним в коридорах. Да и спиртным от него постоянно пахло…
