— Его использовали втемную — «замазали». А если человек замазан, то ему уже деваться некуда. Он должен поддерживать власть, его породившую, или… его отправят на кладбище. Старик, царство ему небесное, выбрал кладбище. Всех его клиентов из Цэка отмазали — кому охота мусор из избы выносить? Колька женился и уехал на Запад, а я, студент пятого курса исторического факультета МГУ, оказался на Лубянке, в лапах современных опричников, и на собственной шкуре испытал то, что хотел понять умом — по учебникам и художественной литературе…
— Клыков, Клыков… Фамилия знакомая, на слуху, как говорится, а вспомнить не могу, — сказал Климов, выслушав исповедь Тойоты.
— Депутат Госдумы, работает в комиссии по правам человека.
«Ну и дела! Мы в МУРе, можно сказать, мозги свихнули, гадая, каким образом наш друг Тойота на свободу раньше срока вылетел, а ларчик… Действительно, не имей сто рублей, а имей сто друзей…»
— Вы с ним до сих пор дружите?
— Переписываемся.
— И все?!
— А разве этого мало? — усмехнулся Тойота. — В письмах человек, как на ладони: признается в любви, проклинает, объясняет свои поступки… Ты когда последний раз писал? И кому?
— Начальству! Объяснительные записки! — чертыхнулся Климов. — На письма времени нет.
— А у меня его было предостаточно…
— В этом и беда. Тебе в первый раз сколько влупили?
— Дело не в том, сколько мне влупили, — отмахнулся Тойота. — Дело в том, что я преступил грань дозволенного, а однажды преступивший уже не вернется в лоно Богово — запретный плод сладок.
— И ты решил этот плод сорвать?
— Хороший ты мужик, Константин Иванович, но мыслишь, извини меня, как совдеповский чиновник — ты решил, ты выбрал, ты не понял… Все я понял! А решать… На зоне не вы решаете, как человеку дальше жить, а воры. Шестерить я по своей натуре не мог, поэтому из мужиков стал выбиваться в люди. И выбился. Теперь я командую!
— Тщеславен ты, однако.
— Тщеславен ваш Президент, — зло проговорил Тойота. — Уцепился за власть, как мартышка за банан… Знаешь, как их ловят?
— Кого?
— Обезьян.
Климов развел руками.
— Обезьян мне ловить еще не приходилось.
— Придется, когда из МУРа выгонят, так что слушай, наматывай на ус… В землю вбивают бамбуковые палки, расстояние между ними — два пальца, ладонь проходит свободно, кулак — увы, а в пространство, которое окольцовывают палки, закидывают бананы. Мартышка тут как тут, хвать банан и… попалась. Верещит, как подстреленный заяц — кулак не вытащит, а пальцы разжать не догадается. Так и ваш Президент… Как ты думаешь, он честный человек?
— В каком смысле?
— Ну, ты — честный мент. А он?
— Он — политик.
— Так отвечают, когда не знают, что сказать, — вздохнул Тойота. — Пропадешь ты, Константин Иванович.
— Разговор у нас с тобой получился хороший, а вывод ты сделал более чем странный.
— Понимаешь, есть каторжный труд, а есть бессмысленный, так вот, бессмысленный во сто крат страшнее каторжного, — проговорил Тойота после длительного молчания. — Мой дядя, брат отца, во время войны был в гетто. Так он рассказывал, что когда немцам требовалось кого-то убрать, то они этого кого-то посылали на спецработы. А спецработы заключались в следующем: подыми вдвоем бревно… — Он показал руками какой толщины, — и оттащи его на станцию, метров за пятьсот, а потом обратно. И так — целый день… Больше трех дней никто не выдерживал — вешались. Вешались не потому, что тяжело, а потому, что бессмысленно. Примерно, такую же работу делаете и вы, муровцы.
— Мы честно делаем свою работу, — сжал зубы Климов.
— Ты — да, согласен. И что ты за это имеешь? Кукиш с постным маслом! За чей счет ты сюда прилетел? Уверен, что за свой. Разве это не издевательство со стороны твоего начальства?
— Прекрати, Вячеслав Иванович, не то я утоплюсь! — Климов натянул рубашку и, заметив приближающийся катер, помахал Тане рукой. Катер сбавил ход, Таня отпустила ручку соединительного троса и в двух метрах от берега «затонула».
— Помогите, — сказала она, пряча в уголках рта счастливую улыбку. — Меня ноги уже не держат — устала.
— Одну секундочку! — Тойота остановил проходившего мимо фотографа. — Дорогой, зафиксируй наше счастье.
— С удовольствием. С кого начнем?
— С русалки. — Тойота указал на Таню. — А затем… — Он обнял Климова за плечи, подмигнул. — Улыбнись, ты же не виноват, что тебя используют, как презерватив.
Когда фотограф отщелкался, Климов взял одну из фотографий, перевернул и попросил Тойоту расписаться.
— Начальству покажу, может, и впрямь командировку оплатят.
— Я твой должник, — сказал Тойота, поставил число и с хрустом расписался.
Вечером следующего дня Ягунин подъехал к отелю, загнал машину на стоянку и по сотовому телефону позвонил Климову в номер.
— Я на месте, — сказал он коротко, отключил связь и, закурив, принялся наблюдать за фланирующими перед входом в отель залетными проститутками, которые пытались проникнуть в бар с помощью старых гостевых карточек. Но швейцар не дремал — находился на содержании своих, так сказать, официальных проституток, поэтому приказ: «Гнать чужих в три шеи!» — выполнял строго и неукоснительно.
