Горло не подчинялось Саньке. Он не вытянул терцию и готов был провалиться со стыда под сцену. Но доски под ногами упрямо не хотели трещать, а зал, замерев, смотрел на него сотнями глаз. Зал плохо просматривался, но уже по первым рядам можно было судить, что он — женский, что основной зритель ждет эмоций и признаний в любви, и Санька в паузе между вторым куплетом и припевом сбежал по ступенькам со сцены.
Пальцы до боли в них сжимали радиомикрофон, но старое, въевшееся в голову ощущение шнура, заставляло его время от времени бросать испуганный взгляд под ноги. Теперь уже внизу, в проходе между секторами зала он увидел вместо шнура у кроссовок упавший цветок гвоздики. Цветок был белым и выглядел комком снега, в который воткнули зеленую палку. В жарком душном зале комок мог тут же растаять, и Санька, подняв его, попытался отыскать ту, что бросила его, но у всех девчонок были такие одинаковые глаза, что он за руку вырвал из сиденья самую ближнюю из них и, кажется, наверняка промазав мимо музыки, затянул припев:
— «Во-оробышек!.. Во-оробышек!.. Не на-адо уходить!.. У ка-аждой ведь из Зо-олушек принц должен в жи-изни быть?..»
У девчонки, которую он держал за руку не слабее, чем микрофон, оказалась неплохая память. Второй раз припев она проорала уже вместе с Санькой. Он благодарно поцеловал ее в соленую щеку, вызвав громкий визг, отпустил и снова провел взглядом по глазам зрительниц. И тут же ощутил, как что-то кольнуло внутри. Среди глаз удивленных, усталых, смущенных, восхищенных и безразличных он неминуемо зацепился за глаза внимательные.
Из глубины зала, ряда из двадцатого, на него пристально, будто запоминая на всю жизнь, смотрели мужские глаза. У их обладателя была короткая прическа и серая майка с какой-то эмблемой на груди. Головы и спинки стульев скрывали почти всю надпись. Да и майка, возможно, была не серой. Когда в зале полумрак, а за тобой гоняется луч софита, то все кажется серым.
Саньке очень захотелось пойти навстречу глазам, но это было бы уже слишком. Жюри не станет спиной слушать его песню. И он, лишь запомнив родинку на левой щеке парня, чуть ближе к носу, вернулся на сцену.
Азарт был утерян вроде бы навсегда. Он еще поднапрягся в конце, на втором прогоне припева, когда горло оттаяло, и он чуть не выжал из него высокие, в духе Паваротти, «о-о-о» в слове «воробышек». Но, кажется, все-таки не выжал.
Зал перекрыл наступившую тишину аплодисментами, но Саньке почудилось, что зрители скорее хлопали тому, что их мука в душном зале закончилась, чем его исполнению. Со сцены трудно было отыскать точку, в которой он запомнил глаза. Зрители уже начали вставать, и зал превратился в совсем другой зал.
— Уходим! — окриком в спину потянул его со сцены Андрей.
Он подчинился голосу менеджера, так и не найдя обеспокоившие его глаза.
— На кой ляд ты полез в зал?! — оглоушил его в коридоре Андрей. — Ты бы видел рожу Покаровской! Мне сказали, что у нее жуткий остеохондроз, а она вынуждена была поворачивать за тобой голову!..
— Ну и что теперь? — вяло отбивался Санька. — Попросим еще раз исполнить?
— Хреново другое, — дернулся Игорек. — Ты с припевом опоздал. И сфальшивил в одном месте. Раньше ты такие пенки не пускал…
— Не сфальшивил, а не вытянул терцию, — поправил Виталий. — Вряд ли мы теперь в десятку попадем…
У него был самый изможденный вид. Он будто бы не играл на клавишных, а разгружал вагон угля.
— Спать охота — жуть, — вздохнул он. — А еще к этому ехать… как его?
— Зря вы мужики! — напомнил, что тоже имеет право голоса, Альберт. — Здорово исполнили! У нас бы в кабаке не меньше десяти раз такое на бис заказали. Это же свежак, а не римейк с какого-нибудь тухлого хита…
— Андрей, — снова вспомнил глаза Санька, — я в фойе смотаюсь. На зрителей посмотреть надо…
— Не насмотрелся еще?
— Ну надо! Там один парень…
— Машина — у входа, — заставил всех обернуться человечек Букахи.
Когда он появился в коридоре, ведущем на сцену, никто даже не мог сказать. Как будто бы прошел сквозь стену.
— Хозяин ждет, — зачем-то показал он всем лежащий на ладони телефон мобильной связи.
— Я в фойе на секунду, — рванулся мимо него Санька и тут же ощутил на запястье жесткие, как кольца наручников, пальцы.
— Хозяин шуток не любит, — не разжимая тисков, тихо пояснил человечек Букахи. — Всем — в машину!
Ковбой не любил этот дом, не любил эту дверь. Но еще сильнее он не любил человека за дверью, и когда он открыл на звонок, то постарался произнести вопрос как можно безразличнее:
— У тебя галстук синий есть?
Мамашин сожитель, возникший в дверях, стоял в той же, что и всегда, застиранной майке и в том же октябрятском трико. Его челюсти работали исправнее автомобильного двигателя у новой иномарки. Почему-то раньше Ковбой не замечал жвачечного пристрастия мужика, но после того, как белобрысый певец из группы с дурацким названием «Мышьяк» сказал об этом, у него каждый раз при встрече начинали чесаться костяшки пальцев. Почему-то думалось, что хватит одного удара снизу, чтобы челюсти перестали перемалывать таинственное содержимое рта.
