— Не искушай меня! — вдруг заорал Влад, воздев руки кверху. — Не искушай, умоляю!
И, забыв о хромоте, со всех ног кинулся в пустыню.
— Влад! — крикнул я, устремляясь за ним. — Пожалей себя!
Съехав с дороги, Анна погнала джип за нами. Мы все одновременно что-то кричали, но старый американский мотор легко заглушал наши хриплые голоса, и казалось, что мы от избытка чувств нестройно подпеваем ему, а суть слов песни была совсем не важна.
Пятнадцатого сентября, утром, ближе к часу «пик», из теле-фона-автомата, расположенного рядом с входом в метро «Беговая», я позвонил в милицию и сказал низким басом:
— В ближайшие часы метро «Беговая» будет взорвано. Еще один терракт будет совершен сегодня вечером в одном из автобусов шестьсот семьдесят седьмого маршрута.
И, положив трубку, быстро свернул за угол дома, где в машине меня дожидалась Анна.
— Домой! — сказал я.
Вечером, в последнем выпуске «Вестей», мы с Анной смотрели эпизод: из фойе метро эвакуировали людей, и кинологи с собаками проверяли мусорные ящики, щели между торговыми ларьками, эскалатор и турникеты.
Как сказала потом улыбающаяся дикторша, сигнал оказался ложным. Взрывные устройства ни в метро, ни в автобусах указанного маршрута не были обнаружены. И вообще, добавила она, в этом году осень в столице оказалась на редкость спокойной.
Оказывается, в истории государства Израиль есть белые пятна.
Оказывается, они есть в истории почти каждого развитого государства планеты. Оригинальная мысль, не правда-ли? Особенно после опубликования на прошлой неделе секретных документов ШАБАКа об операции, проведенной на территории Палестинской автономии в 1999 году. Блестящая была операция, согласен, но сейчас не о том речь. Я имею в виду те белые пятна в истории, о которых никто пока не подозревает. Я имею в виду институт темпоральных дипломатов.
Мы познакомились случайно. Я сидел на террасе в кафе «Опера», смотрел, как в бухте катаются на летающих досках дети, перепрыгивая через буруны, и думал о вечном. А он сидел за соседним столиком и читал «Маарив». Моложавый мужчина с коротко постриженной седой бородой, в которую причудливым образом казались вплетены пряди черных волос.
— Эх, — сказал он неожиданно, прервав чтение и швырнув газетный дискет на столик вместе с ментоскопом. — Все то же самое…
Мои мысли о вечном рухнули в настоящее, и я спросил по привычке докапываться до сути:
— Вы о вчерашней потасовке в кнессете?
— Потасовка? Нет, я о перевороте в Намибии.
— Так это не у нас, — сказал я разочарованно.
— А вы, господин Амнуэль, — повернулся он ко мне всем корпусом, — интересуетесь только внутренними делами? Вы считаете, что история Израиля заканчивается на его границах?
— Вы меня знаете? — удивился я, перебирая в памяти знакомые лица и не находя среди них то, что видел перед собой.
— На прошлой неделе потратил ночь, читая ваши «Очерки». Восстанавливал, так сказать, картину. Ваша стереофотография — на коробке дискета.
— А… — сказал я и неожиданно для себя предложил ему выпить пива и заодно представиться: он меня знает по имени, а я его — нет.
— Игаль Гусман, — сказал он, пересаживаясь за мой столик. — В России был Игорем Николаевичем.
— Недавно репатриировались? — спросил я по-русски, поразившись идеальному литературному ивриту собеседника.
— Я родился в Тель-Авиве в девятьсот девяносто четвертом, — ответил Гусман на чистом русском. — Родители мои были из Большой алии.
— Отлично говорите по-русски, — сказал я. — Обычно дети репатриантов забывают родной язык, даже толком его не выучив.
— У меня была хорошая практика, — усмехнулся Гусман. — Пять лучших лет жизни я работал послом в России.
— Сотрудником посольства? — уточнил я, поскольку послов по фамилии Гусман в Москве отродясь не было.
— Послом, — повторил он. — Чрезвычайным и полномочным. Вручал верительные грамоты самому…
Он неожиданно замолчал и уставился на молодого балбеса, взлетевшего над буруном на своей летающей доске, перевернувшегося вокруг головы в верхней точке траектории и приземлившегося на проезжей части бульвара перед бампером резко затормозившего лимузина. Гусман следил за скандалом со страстью футбольного болельщика, и мне пришлось подождать несколько минут.
— Здесь много отвлекающих факторов, — сказал он, когда движение на бульваре восстановилось. — Я живу на Алленби, приглашаю к себе. Вам как историку это будет интересно.
Мог бы и не подчеркивать.
Квартира как квартира. Единственное, что бросилось мне в глаза — висевшая в холле репродукция картины прошлого века «Ленин читает газету «Правда». Уверен, что девяносто девять израильтян из ста не узнали бы ни картины, ни вождя. Я — другое дело, в свое время в университете проходил курс «Искусство времен социалистического реализма». Что и не преминул продемонстрировать, спросив:
— Зачем вам этот Ленин? Только интерьер портит.
— Подарок, — сказал Гусман. — Я же сказал, что был послом в Москве.
