Я упала на жесткий стул:
— Здравствуйте, Игаль. Вы сказали, что я могу обратиться к вам за помощью, если понадобится, и вот я тут.
— Что случилось? — серьезно спросил доктор.
— Я не знаю, как сказать, но в общем… — я протянула ему газету. Он внимательно просмотрел все заголовки, потом аккуратно сложил ее и обратился ко мне:
— Вы считаете, что и это — дело рук Яира Бен-Ами? Только на том основании, что этот несчастный был убит так же, как мои коллеги, — чем-то вроде кухонного ножа? Кстати, полиция нашла орудие преступления?
— Понятия не имею…
— Ну вот, — заметил он. — Даже эта общность недоказана.
— Я вовсе не подозреваю Яира, — сказала я. — Он действительно ни при чем.
Я вкратце рассказала курьезную историю о джинсах. Он посмеялся.
— Игаль, — сказала я, — мне кажется, между этими тремя убийствами есть связь.
— С чего вы решили?
— Не знаю, — честно ответила я. — Нутром чую.
— Что ж, это серьезная причина, — сказал он. — Очень серьезная.
— Перестаньте ехидничать! — я взорвалась. — Лучше напрягите свой мыслительный аппарат и подумайте, что может быть общего между психиатром и священником! А если не хотите напрягаться, то я сама вам скажу: исповедь! И тот, и другой — исповедники, и к тому, и к другому люди приходят рассказывать о самом сокровенном!
Его глаза удивленно расширились.
— Действительно… — пробормотал он чуть смущенно. — Надо же… Я как-то… — он откашлялся. — И врачи, и священники работают с людьми, причем с людьми несчастными, слабыми. Сильный и счастливый к ним не пойдет, ему без надобности. А вот человек в горе, которому надо рассказать, что его тревожит и мучает, придет и попросит помощи.
— Убийца приходил к ним исповедоваться, — подхватила я, — излить душу. А потом убивал, понимая, что никакая клятва Гиппократа или тайна исповеди не спасет! Такие признания не задерживаются долго. Поэтому, выговорившись, он заставлял своих собеседников молчать — самым кардинальным способом. У царя Мидаса ослиные уши.
— Что? — он непонимающе взглянул на меня.
— Я вспомнила сказку, читала в детстве. У царя Мидаса были ослиные уши, и он не хотел, чтобы об этом знали. Но стричься ему надо было, поэтому он приказывал убивать каждого цирюльника, который приходил его стричь. А одного, молоденького, он пожалел и отпустил. Тот не смог держать в тайне то, что видел, пошел в лес, вырыл яму и выкрикнул туда: «У царя Мидаса ослиные уши!» А потом на том месте вырос тростник, и дудочки, сделанные из этого тростника, напевали сами по себе эту сакраментальную фразу: «У царя Мидаса ослиные уши!» Я только не пойму, кто наш убийца — Мидас или цирюльник? Думаю, что цирюльник, ведь это ему, а не Мидасу нужно было выговориться. Причем неважно, на каком языке. Коган знал и русский, и иврит. Священник — только русский. А на каком языке говорил Зискин?
— На иврите, польском, идише, английском. Русский не входил в это число.
— Значит, маньяк — из России, причем прекрасно говорит на иврите. Он же звонил мне и угрожал на иврите.
— Я согласен с вами, Валерия, — подумав, сказал доктор Рабинович, — я только хочу кое-что добавить. Еще Эрих Фромм писал, что биологические потребности человека, безусловно, важны, но еще важнее для него — потребность в самоутверждении. Ему нужен, с одной стороны, объект поклонения, чтобы тянуться к нему, а с другой — объект пренебрежения, чтобы чувствовать себя выше его. Я полагаю, что, приходя на исповедь, а именно так вы назвали этот процесс, этот человек чувствовал потребность облегчить свои страдания, его мучила какая-то неразделенная трагедия. Он рассказывает абсолютно все, он же, если можно так выразиться, любитель разговорного жанра. Но потом, после беседы, он понимал, что специалист, сидящий напротив, которого он считал за бога в своем воспаленном сознании, ему не помог, все равно он выйдет сейчас из кабинета и останется один на один со своим тяжким грузом. А может быть, и еще хуже — тот, кому он доверился, может донести, рассказать его тайну другим, грубым и равнодушным людям. И он принимает единственное на его взгляд верное решение — убить, уничтожить объект опасности. Но, заметьте, только после того, как все ему расскажет. Рассказчику нечего больше ждать — его божок низвергнут. И вот только тогда приходит облегчение. Баланс восстановлен, ему легко и спокойно. Муки совести не мучают, а страха перед неотвратимостью наказания нет — ведь он считает себя центром мироздания, а центр не способен ошибаться.
— Но он же маньяк!
— Маньяк, — согласился Игаль.
— Но как я его узнаю? Ходит себе человек по улице, общается с тобой нормально, в общем, как все. И вдруг ему что-то напоминают мои чулки со швами, и он меня — чик, — я выразительно провела большим пальцем по шее, — решает прикончить.
— И вас спасет только то, что вы одеты в джинсы, — улыбнулся доктор, — маньяки обычно не отходят от правил, которые сами себе же и навязали. Вот, например, наш маньяк не убивал жертву, пока всласть не выговаривался, а иначе — нарушаются правила игры.
— А какие они, маньяки?
