Итак, пять месяцев на Марсе. Наш дом — я стала называть его своим, потому что другого у меня не было. Это был небольшой дом, по земным понятиям. Мои хозяева были состоятельными людьми и, наверное, могли позволить себе что-то побольше… Но они жили в этом одноэтажном доме с плоской крышей. Там было всего несколько комнат, зато очень просторных. Все стены выкрашены белым — изнутри и снаружи. Окна огромные, кое-где во всю стену. Занавесок, как я уже говорила, не было. Ни занавесок, ни ковров, ни драпировок, ни подушечек — ничего, что в нашем понимании составляет уют. И все же этот дом начинал казаться мне уютным. Белые стены, много стекла. Стеклянные столешницы, например. Высокие черные табуреты, похожие на изящных пауков. Ничего лишнего. Дом без эмоций — но красота в нем была.
Наши прогулки. Моя хозяйка ни на час не расставалась со мной. Мы каждый день выходили в город и пересекали его из конца в конец, проходили по всем улицам. Иногда заходили к кому-то в гости, или делали покупки. Город — громко сказано, там было всего несколько длинных пыльных улиц, вдоль которых стояли белые дома с плоскими крышами. Собственно, это была большая деревня. Деревня без кошек, собак, других домашних животных. Без признаков растительности. Ничего этого я на Марсе так и не увидела. А те несколько жилистых, почти безлистных растений, которые моя хозяйка выращивала в своем домашнем садике, были предметом ее гордости. Садик был не у каждого. Эти растения вызывали у меня презрение. И ненависть. Я хотела подумать ей, что это просто уродливые сорняки, которые на Земле вырывают и бросают на помойку, но не стала этого делать. Все-таки она была беременна и нуждалась во мне.
Деревню окружала пустыня — песчаные ребристые дюны, которые гладил ветер. То по шерсти, то против. Дюны каждый день менялись, а вот небо — нет. Оно было очень бледным, высоким, почти бесцветным. Я ни разу не видела ни единого облачка. Ни разу не пошел дождь. Ночью небо начинало меня пугать — таким оно было чужим и незнакомым. Самое сильное впечатление было, когда я увидела в нем Землю. Крохотный светлый шарик среди искаженных, совершенно незнакомых мне созвездий. Тех же самых, на которые я смотрела с Земли, только в другом ракурсе. Когда я увидела планету по имени Земля, я была близка к тому, чтобы заплакать. Мне захотелось убежать, но бежать было некуда. Я чувствовала себя ребенком, которого родители оставили на дополнительный сезон в пионерском лагере. И ни разу не навестили. Отчаянно захотелось домой, но я знала, что это невозможно.
Наши ужины. Мы всегда ели втроем — хозяева и я. Я сидела с ними за одним столом, ела то же, что они, сухое печенье из большой стеклянной вазы. Пила коктейли — всегда очень холодные. Когда я привыкла к ним, они стали мне казаться разными. А сперва я их не различала по вкусу. Ничего иного мы ни разу не ели.
За ужином мы почти не думали друг с другом. Хозяин ел очень мало. Разжевывал два-три печенья и все. Я помню его непроницаемый, отсутствующий взгляд и немного печальное выражение лица. Печальное и замкнутое — как у покойника в гробу. В такие минуты я остро ощущала, что ему очень много лет. Наверное, больше, чем я могу себе представить. Хозяйка ела почти жадно и, похоже, немного стеснялась своего аппетита. Ее живот был уже заметен.
Наши мысли. С хозяином я почти не думала. Если я задавала вопрос, он или отвечал прямо или думал, что не хочет отвечать. В конце концов я просто перестала к нему обращаться. Во время этих бесед я ощущала свою временность, конечность. Для него не имело никакого смысла думать с кем-то, кто скоро умрет. Он ничего не делал впустую. И я думала со своей хозяйкой.
Наверное до беременности она, как все марсиане, была замкнутой. Но сейчас чувствовала себя тревожно. Вероятно, поэтому я чаще замечала на ее лице какие-то эмоции. Как и мой хозяин, она не умела и не любила лгать и старалась отвечать на все мои вопросы. Я задавала еще один вопрос (конечно, только себе) любят ли они друг друга? Я никогда не замечала между ними ничего похожего на любовь. Он не брал ее за руку, не гладил ее великолепные черные волосы, ни разу не поцеловал. Думал с ней столько, сколько необходимо — чуть больше, чем со мной. И тем не менее, они ждали ребенка.
Именно о ребенке я ее и спросила. Я спросила, почему для благополучного созревания плода необходимо присутствие землянина?
Они ответила, что марсиане — очень древняя раса. Что она слышала, будто когда-то в землянах не нуждались. Но потом что-то стало происходить. Женщины беременели все реже, и стало очень трудно доносить дитя. Она, конечно, не думала прямо, что их раса вырождается. Она, как все марсиане, была очень горда своим происхождением. Но из ее объяснений следовало, что теперь для благополучного разрешения от бремени необходимо, чтобы ребенок во чреве матери постоянно ощущал волны существа другой расы. Человека с Земли.
— На Марсе теперь рождается один ребенок в пятьдесят лет, — честно подумала она. — Это очень мало. Весь Марс знает, что я беременна, и все ждут, когда я рожу.
