И тогда он опускал бокал и поворачивал голову в ее сторону — поворачивал медленным плавным движением, в котором я различала глубоко похороненную тревогу. И она долго смотрела в его молодое, старое, мертвое, живое лицо. В комнате медленно темнело. Никакого света не зажигали, потому что его не было. Здесь вставали вместе с солнцем — и шли спать, когда оно садилось. Никаких развлечений. Ни радио, ни танцев, ни телевизора. Ни косметики, ни бриллиантов, ни секса. И этот пуританский мир, где всего было так мало, уже казался мне идеальным. Высшим. Возможно, марсиане просто подавили меня своим числом. Навязали свой образ жизни, убедили в том, что лучше ничего и быть не может. Для меня страшнее всего была не приближающаяся смерть, а их презрение. Возможно, они не заслуживали уважения, а просто его внушили. Но как тогда объяснить чувство, с которым я теперь вспоминаю эти ужины в пустой столовой, где не было ничего, кроме стола, трех табуретов, нас — троих, и наших мыслей? Это ностальгия. Чистая и сильная, и все еще унизительная для меня. Потому что я не должна вспоминать об этом так. Или же нужно признать, что на Марсе в самом деле существует высшая раса.
Но я не хотела умирать только потому, что должен родиться еще один марсианин. Я хотела бежать. А для этого нужно было сделать так, чтобы после рождения ребенка я все еще была им нужна. И я искала решение.
Оно пришло само. Мой хозяин владел небольшой фабрикой по производству посуды. В основном — из фарфора. Я побывала на фабрике вместе с его женой, когда она отправилась туда во время своей прогулки. Фабрика находилась на окраине поселка. Мы встретились с хозяином в комнате, где на длинном столе стояла готовая продукция. Невинно-чистый, белый фарфор. Очень изящные формы. Полное отсутствие цвета.
И тогда — впервые за последний месяц — я обратилась к хозяину. Я спросила, нет ли у него намерения слегка разнообразить ассортимент. Он не подумал «зачем?» — а я этого боялась. Позже я случайно услышала чью-то мысль, что у него на тот момент появился серьезный конкурент в другом городе, и возникли проблемы со сбытом. Он был готов выслушать даже меня. И я попросила краски.
— Мы выпускаем и цветную посуду, — подумал он.
— Дело не в цвете, — ответила я. — Дайте мне чашку и блюдце, и я сделаю узор.
Он не знал, что такое узор. Зато я узнала то, о чем догадывалась уже очень давно. На Марсе никто не умел рисовать. Здесь знали только чистый цвет, тон, полутон. Но зачем нужен узор — они не постигали. То, что мне дали кисть и краски, я объясняю только возникшим где-то конкурентом. Хозяин не хотел упустить ни одного шанса его задавить.
Через час я вернула ему чашку с блюдцем. Теперь они были темно-синими, с узором из белых созвездий таких, какие видно с Земли. Никогда не забуду, как мои хозяева разглядывали эту чашку. Как нечто чужеродное, упавшее с неба. Хозяин спросил, что это значит. Я объяснила, что такими видятся созвездия с Земли. И предложила расписать таким образом целый чайный сервиз и назвать его «Земная ночь».
Если узор показался им пошлостью, то название, думаю, шокировало вдвойне. Но хозяин велел отправить на дом целый сервиз, и все необходимое для работы. И я занялась делом.
Первые несколько сервизов «Земная ночь» были проданы мгновенно. Мне была доставлена следующая партия, и я весь день проводила в отдельной комнате, занимаясь делом. Хозяйка сидела в углу и следила за движениями кисти. Хозяин заходил к нам несколько раз в день и молча следил, как продвигается работа. А потом сообщал, что поступила еще одна партия заказов. Что все хотят купить «Земную ночь» и как жаль, что нельзя наладить массовое производство. Я ждала этих слов. Я знала — марсиане рисовать не умели. Я не думала ему о том, что теперь мою смерть придется по крайней мере отложить. Я знала, что он и так это понимает. Теперь выбор приходилось делать ему.
День, когда родила хозяйка, я провела за росписью очередной «Земной ночи». Мне до смерти надоел этот узор, а ничего другого хозяин попробовать не желал. Он думал мне, что этого вполне достаточно, что это даже слишком. В самом деле, «Земная ночь» вызвала у марсиан настоящий шок. Особенно это ощущалось на вечеринке.
Среди гостей постоянно присутствовал один, такой же пожилой, как мой хозяин. Это был, пожалуй, единственный марсианин, который не мог скрыть свою ненависть ко мне. «Земная ночь» его бесила. Он прямо подумал, что с Земли не может прийти ничего хорошего, и что это название звучит грязно, а сервиз отвратителен. Выражения были сильные, и у него кривился рот, когда он это думал. Казалось, еще немного — и он невольно заговорит вслух, и я услышу речь, напоминающую замедленный лай. Это были единственные звуки, которые тут еще не разучились издавать.
— Вы должны убить ее, когда ваша супруга родит, подумал этот гость, глядя на моего хозяина.
— Я сделаю то, что сочту нужным, — спокойно ответил тот.
