Как одевались на Марсе мужчины, я уже сказала. Женщины придерживались примерно тех же пуританских взглядов на моду. В доме собирались представители местной буржуазии, но я ни разу не увидела ни на одной женщине украшений. Никаких излишеств — ни кружев, ни перьев, ни мехов. Никаких отделок на платьях. Платья были сшиты по фигуре, не слишком короткие, не очень длинные. И всегда однотонные. Черные, белые, или голубые — неизменно однотонные. Тот же принцип соблюдался во всем — никаких украшений. Цвет в чистом виде, и только.
Я как-то спросила хозяйку, есть ли на Марсе живопись. Спросила потому, что подумала — наверное, тут бы имел успех «Черный квадрат» Малевича. К тому же ни разу, ни в одном доме я не видела картин. Она меня не поняла. Я объяснила, что на Земле дома украшают произведениями искусства, рассказала о картинах. И все-таки она меня не поняла. Я слышала смутный, бесформенный вопрос, который она обратила ко мне, и ощущала свое бессилие. И одиночество. И их превосходство. Потому что живопись — будь она великолепна или низкопробна была им просто не нужна. Так же, как и музыка. Я ни разу не слышала ни единой мелодии, кроме песен ветра. Зато было что-то вроде книг — хозяин много читал у себя в комнате. Но только являлись книгами в нашем понимании. Это были мысли. Хозяйка не очень старалась мне объяснить, каков принцип чтения. Думаю, она была уверена, что я не пойму — ее ответ звучал высокомерно. Но как бы то ни было, я очень сомневаюсь, что эта литература служила для развлечения. Или, что это были стихи. Я сделала эти выводы из одного разговора, когда речь невольно зашла о литературе.
Однажды, когда ее беременность уже подходила к концу, хозяйка задала мне еще один неожиданный вопрос. Я вообще не думала, что это может ее волновать, но… Она спросила — как земляне представляют себе марсиан?
— Они думают, что вас просто нет, — ответила я.
Мне показалось, что она обрадовалась. То ли они в самом деле нас боялись, то ли это показалось ей удачной шуткой. И наверное, она расскажет ее подругам, когда они соберутся на очередную вечеринку. Безмолвную вечеринку — ни музыки, ни смеха. Только вой ветра за стеклами, четкие удары песка в стены дома, симфония множества мыслей. Черные фигуры мужчин, сосредоточенно перекладывающих яркие перья. Она подумает подругам: «На Земле считают, что нас просто нет.» Свежая шуточка, несколько рискованная, поскольку упоминалось слово «Земля». И она подумает об этом, когда я отойду подальше. Из деликатности.
Так или иначе, я решила быть объективной — на Марсе этому учишься быстро. И рассказала, что существует род литературы, повествующей о жизни на других планетах. О Марсе написано немало. Я передала ей некоторые подробности из «Марсианских хроник» Брэдбери.
— Он писал, что вы можете произвольно изменять внешность, что в городах у вас стеклянные башни и глубокие каналы, что марсиане смеются серебристым смехом, слушают музыку, что вы катаетесь на песчаных кораблях, носите маски, развевающиеся длинные одежды, а дети играют с дрессированными пауками…
Она сосредоточенно слушала. А потом задала вопрос — откуда он все это взял?
— Он это придумал, — ответила я.
— Зачем?
Я попыталась объяснить. С тем же успехом, как и необходимость живописи, музыки, прочих видов искусства. Как пыталась объяснить земную любовь к украшательству. Нерациональную. Бессмысленную — с точки зрения марсиан.
Вопрос «зачем» так и остался без ответа. Ни одно из объяснений ее не устроило. Думаю, она еще больше укрепилась во мнении, что земляне — неразвитые дикари, которым жизнь не в радость без бусины в носу. И наверное, была права.
Ее роды приближались, и с ними приближалась моя смерть. Я не сделала ни одной попытки переубедить своих хозяев. Я понимала, что как только они перестанут во мне нуждаться, моя жизнь потеряет для них любую цену. Всякий смысл. А без смысла они ничего не сохраняли. Так же бессмысленно было бы убедить любого человека не выбрасывать обглоданные кости или пустые консервные банки. Или, если выразиться точнее, использованную туалетную бумагу. Это было унизительно и страшно. И сопротивляться было бесполезно.
Я прожила с ними под одной крышей почти пять месяцев. Ела с ними за одним столом. Присутствовала на их вечеринках. Ходила по тем же улицам, что и они. Я привыкла к ним. Я почти к ним привязалась — только тогда этого еще не понимала. Зато понимаю теперь, когда вспоминаю, как мы ужинали по вечерам, методично разжевывая печенье, прикладываясь к ледяным коктейлям, глядя в никуда. Очень близко друг от друга, и очень далеко. И слышен был только шорох песка, который вечерний ветер часто бросал в оконные стекла. И редкие мысли мужа и жены.
— Как ты себя чувствуешь сегодня?
— Хорошо. — Какая-то помеха и уже яснее: — Немного устала.
— Тебе нужно больше спать.
— Я и так проспала почти весь день. У меня до сих пор ноет спина.
