— Братья! — воскликнул он. — Я делаю все возможное, чтобы вы могли питаться самой чистой пищей! Я помог вам распознать вкус этого великолепного королевского блюда! Братья, я не оставлю вас в беде, несмотря на то, что от вас отвернулось государство, общество, отвернулся весь мир! Великая Российская держава, кроме нар и решеток, ничего вам не сможет предложить, но я костьми лягу, чтобы вы были сытыми и счастливыми! С каждым днем, братья, доставать желуди становится все трудней, потому что враги не упускают возможность вставить палки в колеса.
Рев негодования ошарашил каждый закуток милосердного лагеря «Ниф-Ниф». Глаза толпы налились кровью.
— Но я, — продолжал. Хвостов, — сделаю все возможное, чтобы ни одна свинья не потревожила ваш покой. Я готов до конца стоять за вас! Но готовы ли и вы в трудный час также постоять за меня?
Тысячи глаз, еще секунду назад наполнившиеся слезами, опять свирепо налились кровью. Новый звериный рев потряс лагерную площадь и качнул верхушки берез.
— Спасибо! — с чувством воскликнул Хвостов. — Скоро придет ваше время!
В ту же секунду Хвостов, энергично зачерпнув лопатой первую порцию желудей, швырнул ее в толпу. И вдруг дружное отвратительное хрюканье раздалось со всех сторон, и Полежаев почувствовал, как у него на голове, словно клубок червей, зашевелились волосы. Это ужасно, когда пятьсот взрослых мужчин и женщин без какого-либо намека на юмор издают утробные поросячьи звуки. А Хвостов продолжал швырять в толпу лопату за лопатой любимое поросячье лакомство.
— Жрите! — восклицал он. — Жрите за мое здоровье, свиньи!
Толпа взбесилась. Кое-где дрались, кого-то уже затаптывали, а козлобородый, вошедший в азарт, весело хохотал на кузове «ЗИЛа».
С Полежаевым что-то произошло. Расшвыряв по пути людей, он запрыгнул на высокое крыльцо административного домика и истошно закричал:
— Сто-о-ойте!
Его крик был таким пронзительным, что вся эта неуправляемая свиноподобная масса замерла и повернула к нему головы. Воцарилась жуткая тишина.
Полежаев, не ожидавший, что прикует к себе внимание всего этого сброда, растерялся. С минуту он молча смотрел на толпу и тяжело дышал, затем взял себя в руки.
— Слушайте! — звонко воскликнул он. — Вы же люди! Где ваше человеческое достоинство? Посмотрите на себя со стороны! Это отвратительно…
Полежаев перевел дыхание и указал пальцем на Хвостова.
— Он купил ваше человеческое достоинство! Купил за горстку свинячьего корма. Только он заботится не о вас! Ему наплевать на вас! Ему хочется властвовать.
Толпа смотрела на поэта тупо и безмолвно, и было непонятно, осмысливает она слова оратора или наоборот? Наконец и Хвостов, оправившись от ошеломления, медленно выпрямился и вдруг визгливо вскрикнул, указав пальцем на поэта:
— Вот он! Один из ваших врагов!
Третий звериный рев перекрыл все предыдущие и сотряс рощу в радиусе километра. Сумасшедшая толпа дико ринулась на оратора.
Звезды посыпались из глаз поэта. Он тупо ощутил, как полетело его бедное тело в толпу, словно в бушующее море, как понесла его злобная стихия кулаков и ног, точно смытого с палубы пловца. Он чувствовал, как крошатся зубы, трещат суставы и ломаются ребра, а стихия продолжала его швырять с размаху то об обшивку днища, то о бетонные сваи…
Полежаев очнулся в бинтах на жесткой кушетке и первое, что увидел, открыв глаза, склонившуюся над ним физиономию козлобородого.
— Здорово они вас уделали, — произнес он сочувственно. — Звери! Что ни говорите, неуправляемая толпа! Только мое магическое влияние спасло вашу жизнь. Любят они меня, черти!
Полежаев не чувствовал тела и не мог отвечать, потому что на челюсть была наложена шина.
— Да… — задумчиво вздохнул козлобородый, — эти архаровцы пойдут за меня в огонь и в воду. Не сомневайтесь! Вот что может сделать какая-то горсточка желудей. Ради нее они даже отдали свои квартиры. В ЖКО также сидят мои люди, так что, будьте уверены, их квартиры не уйдут чужому дяде. А как они вам в роли боевиков? — расхохотался козлобородый.
Полежаев зажмурил глаза, и ему захотелось потерять сознание или провалиться в преисподнюю, лишь бы не видеть и не слышать этого человека. И словно уловив безрадостные мысли поэта, Хвостов притворно вздохнул:
— Ничего-ничего… Терпите. Сами виноваты.
Через минуту в комнату вошел тот самый угрюмый старик, пахнувший пивной бочкой, и что-то шепнул патрону на ухо.
— Весьма вовремя! — воскликнул Хвостов. — Ведите ее сюда! Прямо сюда, в лазарет.
Вошла Наташа, сопровождаемая здоровенным парнем. Увидев перевязанного поэта, она побледнела.
— Ну что, милая? — произнес Хвостов ласково. — Ослушалась меня? Не вколола третий укол? Пожалела живого классика?
— Нет-нет, — залепетала Наташа, — я колола… Я всем колола и ему вколола. Спросите у него самого.
— Знаем такие штучки, — оскалился Хвостов, — глюкозу ты ему вколола, а не «желудин»!
— Не может быть! — продолжала дрожать Наташа. — Я хорошо помню…
— Вот видишь, чем кончается ослушание? — перебил козлобородый. — Переломанными костями! Он должен сейчас наслаждаться жизнью и прихрюкивать от удовольствия!
Наташа заплакала.
