— Как хотите, — прошептала она перед тем, как уйти, — как хотите… Я умываю руки…
Через три дня после уколов команда «Наф-Наф» взбесилась. В двенадцать часов перед обедом толпа со звериным ревом напала на парня с корзиной и, сожрав все желуди, разодрала корзину в клочья. Полежаева также не обошла всеобщая ярость. Он одним из первых бросился на парня, оттолкнув двух женщин и сбив с ног старика, но успел ухватить только горсть. Его тут же смяли и оттеснили в сторону.
— Свиньи! — крикнул он во всю глотку.
Но никто не обратил внимания. Все зловеще обступили служащего.
— Желудей! — потребовала толпа.
— Сию минуту, — ответил работник санатория, поднимаясь с земли и спокойно отряхивая штаны, — одну только минуту.
Без какого-либо трепета он раздвинул локтями четырех жлобов и, едва скрывая ухмылку, направился в свой домик. Через некоторое время парень вынес пачку чистых листов бумаги и связку шариковых ручек. За ним вышла Наташа.
— Товарищи, — обратилась она официально, — в наш санаторий завозят желуди по строго отведенной норме. Таковы правила. Кому не хватает, пожалуйста, переводитесь в команду «Ниф-Ниф». Там дневная порция вдвое больше нашей.
Радостный гул поднялся над санаторием, и все закричали: «Что для этого нужно?»
— Для этого нужно будет написать заявление, — продолжала Наташа, — «Прошу уволить меня из кооператива «Возрождение» по собственному желанию». Но вы не пугайтесь! Это такая формальность…
Только никто не испугался и никто до конца не дослушал. Расхватав листы с ручками, отдыхающие разбежались по скамейкам писать заявления.
— Неужели переводитесь все до единого? — хитро ухмыльнулся парень, и тут же получил от Наташи локтем. — Что ж, в добрый час! Тем более что завтра новый заезд.
Санаторий «Ниф-Ниф» оказался в полутора часах езды по заросшим проселочным дорогам. Ехали на грузовике молча, тягостно, угрюмо посматривая по сторонам. Но когда въехали в дубовую рощу, у всех как-то странно заблестели глаза и странно зашевелились носы. Многие стали подниматься с мест с целью выпрыгнуть из машины, но сопровождающий одним окриком подавил народный подъем. Дубовая роща сменилась березовой, но желудиное настроение осталось. В недобром оживлении подъехали к огромным глухим воротам, от которых в обе стороны тянулся высокий противотанковый забор.
Через минуту группа вновь прибывших с удивлением осматривала заросший- пустынный лагерь с аккуратными бараками и огромной площадью посередине.
Их встретил широко улыбающийся небритый мужчина в белом халате и с нездоровыми мешками под глазами. От него крепко несло перегаром. Он жизнерадостно поприветствовал прибывших, нагло осмотрел женщин, громко икнул и заявил, что в их санатории не пишутся заявления. Заявления не пишутся, потому что они давно покончили с бюрократией, но по традиции новенькие поминают своих братьев-поросят, которых ежедневно режут на мясокомбинатах. На этих словах комендант прослезился и, снова внушительно икнув, пояснил, что откармливать живое существо желудями ради того, чтобы скушать его тело, не только бесчеловечно, но и глупо, что гораздо нравственней самим питаться этим бесценным дубовым продуктом.
Такая мысль пришлась всем по вкусу, команда «Наф-Наф» оживилась, но небритый комендант хрипло призвал к спокойствию. И в ту же минуту появился худой угрюмый старик в черной робе с огромной тележкой, доверху груженной желудями. Команду построили, вручили каждому по миске и объявили, что, прежде чем они съедят по своей порции, каждый должен будет хрюкнуть и тем самым воздать должное тем поросятам, которые бесправно погибли от ножа.
Команда «Наф-Наф» разразилась хохотом. Каждый подходил к тележке, дурачливо хрюкал, получал свою порцию и с жадностью ее проглатывал вместе с кожурой. Все это напоминало безобидную игру. Но когда остатки желудей были высыпаны на землю и после крикливой кучи-малы уничтожены, из бараков стали выходить небритые угрюмые существа с безобразными признаками ожирения. У всех этих людей глазки были заплывшими и зрачки в жирных щелочках совсем неосмысленными.
Когда они вышли, а их было не менее пятисот, началось тупое беспорядочное брожение. Они натыкались друг на друга, огрызались, а чаще — молчком расходились в разные стороны. И во всей этой бессмысленной толкотне чувствовалась нервозная атмосфера ожидания.
Полежаева впервые за эти дни охватил леденящий ужас, но ужас охватил исключительно Полежаева; его товарищи из прежней команды «Наф-Наф», уже разузнав, что через двадцать минут начнется раздача желудей, весело травили грубые анекдоты, не забывая при этом бдительно крутить головами. Вообще попахивало всеобщим сумасшествием, и поэт серьезно пожалел, что не послушал Наташу.
И вдруг радостный возглас пронесся над толпой. Народ оживился и устремился к воротам, откуда торжественно выезжал старый «зилок». С криком «ура» толпа расступалась, давая проход машине, и, когда она остановилась посреди площади, на кузов с желудями взобрался Хвостов. Он поднял руку, и установилась гробовая тишина.
