— То-то и оно! Я сразу догадался, что мы с вами сойдемся! — Директор снизил голос до полушепота. — Мир нуждается в реставрации, но никто не знает, как его реставрировать. Ресурсы истощаются, духовность падает. Человек превращается в волка. В этом отношении мои желуди открывают новую веху в истории человечества. Поверьте! — Козлобородый наклонился к самому уху поэта. — Голодному свобода не нужна. Голодный ищет, кому поклониться. Впрочем, желуди — это всего лишь условность. Я знаю тайну «нейтранилина»! При помощи него можно возбудить страсть к чему угодно: к траве, к листьям, даже к верблюжьей колючке, если хотите. Как видите, с такой перспективой человечество всегда будет сытым и счастливым!
Полежаев неприязненно отстранился и с тоской подумал: определенно новый Цезарь… Черт… И вдруг внезапно спросил:
— Скажите, а зачем вам нужен я?
Козлобородый, чуть-чуть отдышавшись, неопределенно ответил:
— Вы талантливый поэт…
— Уж не предлагаете ли вы мне стать вашим придворным стихотворцем? Но вы даже не спросили, способен ли я работать на заказ?
— Способны! — сказал козлобородый.
Полежаева разобрало веселье.
— Вы, вероятно, не знаете, что выполнять поэтические заказы не всем поэтам доступно. Для этого нужно иметь определенный склад ума, с несколько холопским уклоном. Вот чего у меня нет, того нет. Извините! Впрочем, я знавал одного товарища, который целиком посвятил себя этому. Правда, среди читателей он не снискал славы, зато от местных отцов получал все! Как же его фамилия? Черт! Забыл… Он еще возглавлял писательскую организацию. Да, как же? Дьявольщина! Еще он строчки воровал у молодых… Да, может быть, слышали?
Полежаев внезапно заметил, как покрылось пятнами лицо директора милосердного кооператива, как напряглась и затрепетала его жиденькая седая бороденка и как сам он сжался, точно вратарь перед штрафным ударом. И вдруг внезапный просвет сверкнул в кудрявой голове поэта. Черт! Да, это же бывший секретарь Правления!
Такого конфуза Полежаев не испытывал давно. Две минуты держалась гнетущая тишина, на третьей он не выдержал и рассмеялся.
— Словом, благодарю за доверие. Но извините, на заказ работать не умею. Душа не выносит тягомотины…
— Сумеете! — прошипел козлобородый.
Полежаев удивленно вскинул глаза и испытал новый порыв неприязни. Жесткий взгляд ущемленного самолюбия пробудил в поэте мушкетерскую гордость.
— Сказал же, не могу! Какие могут быть уговоры! Это даже зависит не от моей воли…
— Любая воля обезволивается! — сверкнул очками козлобородый.
— Только не поэта! — звонко воскликнул Полежаев, расправляя широкие плечи. — Может, вы уже меня считаете рабом своих желудей? Я плевать на них хотел! Я неделю их не жру! Да, они мне опостылели с первого дня!
Хлеставшая через край мушкетерская гордость неожиданно смешалась с поросячьим желанием откушать желудей. «Ой, не к добру!» — подумал Александр и почувствовал, как сумасшедше заурчало в желудке.
Козлобородый разразился самым безобразным и отвратительным смехом, которым может хохотать человек с ущемленным самолюбием, и, круто развернувшись на каблуках, бросил через плечо:
— Посмотрим!
Он удалялся прочь, и по его нервно подрагивающей спине Полежаев понял, что разворошил в нем столько дерьма, что оно непременно выплеснется и на него самого, и на милосердный кооператив, и на город, и на весь мир, который снова нуждается в реставрации.
— Посмотрим! — крикнул бывший секретарь Правления, садясь в свои белые «Жигули». Он подозвал Наташу, обронил ей в лицо что-то грубое и укатил со зловещим ревом.
Как мужчина может простить женщине все, кроме кривых ног, так и поэт может простить своему брату по перу любые пороки, но только не бездарные стихи. В одну минуту Полежаев проникся глубоким презрением не только к самому директору, но и ко всему его милосердному кооперативу. О каком милосердии может идти речь, если он не умеет даже рифмовать? — искренне удивлялся поэт. Как можно, так дубиноподобно запичкивая слова в шестистопные ямбы, метить себя в вожди?
Десять лет назад, когда Хвостов, секретарь Правления обломовских писателей, был на самом что ни на есть коне и ежегодно выпускал по книге, Полежаев с друзьями на вечеринках катались по полу от его бессмертных творений. Их литобъединение было единственным, которому книги Хвостова доставляли искреннюю радость. Сейчас уже, правда, никаких радостей, вздыхал про себя поэт и продолжал проникаться благородным презрением к идее преобразования мира при помощи желудей. Но особенно унижала перспектива быть придворным стихотворцем Хвостова. Это нужно быть идиотом! Да-да… несомненно все монархи, приближающие к себе художников, — идиоты. Ведь сколько художника ни корми, сколько ни одаривай его своей королевской милостью, все равно он будет видеть в своем господине не более, чем титулованную посредственность.
