Зинаида замечала, как вздрагивал майор, и холодная струя недоумения сквозила в его сияющих глазах. Но через минуту блудливая усмешка опять озаряла его протокольную физиономию.
— Так за что вы, говорите, зарезали этого почтенного гражданина? — продолжал насмешливо мент, и вены на его бычьей шее раздувались, когда взгляд застревал на сверкающем декольте подследственной.
— Он убил моего мужа и дочь, — отвечала она тихо, отбивая зубами морзянку.
И плешивый майор вздрагивал повторно, и к недоумению в глазах примешивался ужас.
— Довольно пудрить мозги! Откуда у тебя, у десятиклассницы, муж и семилетняя дочь?
Зинаида прятала лицо в ладонях, пытаясь локтями как можно больше замаскировать свое проклятое декольте. Но оставались ноги. И именно ногами она чувствовала, насколько липок и нечист взгляд проклятого майора.
— Ты, может, косишь под шизофреничку? — полушепотом произносил он, зловеще поднимаясь с места. — Может, это у тебя от мотоцикла?
Зинаида знала, что мотоцикл здесь ни при чем, хотя она и кандидат в мастера спорта, и что ей шестнадцать, и что она стройна и красива, но хоть расшибись, мужа и дочь у нее убил тот самый почтенный гражданин.
Всякий раз после этого потная рука ложилась на ее голое колено, и Зинаида, истерично вскрикивая, наконец просыпалась.
Но сегодня вторая рука нагло обхватила талию, и она с омерзением ощутила у самой своей щеки его прокуренные усы.
— Может, косишь, — шептал он, — так я пойму… Я пойму… — щебетал он, задыхаясь и еще наглее обжимая Зинаиду своими казенными клешнями.
Зинаида с визгом плюнула в его ненавистную физиономию, и майор опустил руки.
— Что-о-о? — ошарашено протянул он. — Я же при исполнении! Как ты смеешь?
Он потянулся к дежурной кнопке на столе и оглушил камеру звонком. Потолок качнулся и поплыл. Поплыли куда-то и стены. Зинаида сообразила, что таким странным образом она перемещается в камеру-одиночку. Табурет под ней превратился в тюремный топчан, стол со стулом — в ржавый рукомойник, а майор неожиданно уменьшился в размерах и покрылся черной шерстью.
— Мяу! — воскликнул он внезапно, и снова зазвенел звонок. — Да как ты посмела? Я же был при исполнении…
Майор выпустил когти, и Зинаида зажмурилась. Сейчас он вцепится своими острыми когтями в ее незащищенную грудь, а ей нельзя будет даже закрыть лицо. Руки почему-то оказались прикованными к потолку. И опять этот проклятый звонок…
— Мама! — неожиданно крикнул кот, и Зинаида проснулась. — Мама! — звала дочь из соседней комнаты. — Звонят!
Холодный пот струился между лопаток и сумасшедше колотилось сердце. Было уже половина седьмого утра. Громко тикал будильник, и сквозь проем неаккуратно задернутых штор пробивались утренние лучи солнца. «Вот чертовщина…» Она взглянула в зеркало, пригладила волосы, встала; набросила на себя халат и направилась в прихожую. «Надо же такое накуролесить! Заикой станешь…» В прихожей она влезла в туфли, посмотрела в дверной глазок, но спросонья ничего не поняла. «Вот-вот… Точно станешь…» — вздохнула она и отомкнула цепочку.
Когда Зинаида увидела этого человека, угрюмого, седого, в черной нестираной робе, пахнущего пивом и свиньями, то почему-то вздрогнула. Внутри поднялось волнение, а в голове неожиданно мелькнуло, что этот тип принес ей о пропавшем муже весть.
— Мне Полежаеву, — угрюмо произнес он.
И у Зинаиды закружилась голова. Два года от мужа не было никаких известий. Всесоюзный розыск ничего не дал. Экстрасенсы, мельком взглянув на фотографию, хмурились и говорили, что его уже не найдут. И теперь, увидев этого усталого, опустившегося, не по сезону одетого старика, она почувствовала, что сейчас узнает о Полежаеве все.
— Да… Конечно… Я Полежаева… — ответила Зинаида со стучащими зубами. — Чем обязана?
Тяжелые осенние тучи угрюмо висели над столицей, некогда железобетонной, а теперь до основания разрушенной державы. Казалось, Бог настолько возненавидел этот город, что не хотел его радовать ни единым солнечным днем, и все лето было угрюмым, дождливым, пасмурным. Пасмурными и неухоженными были улицы. Лица прохожих, одураченные пустыми прилавками и пустой болтовней на телеэкранах, были злы и раздражительны. Политики, совершенно забыв о народе, продолжали впадать в амбиции, а народ продолжал безмолвствовать и утешаться астрологическими предсказаниями.
— Главное, не дать себя втянуть в эту гнусную дележку, — говорил своему приятелю, поэту-метафористу, известный московский критик, сидя в кресле своего уютного кабинета. Он наслаждался прекрасным бразильским кофе и болгарскими сигаретами, которые ему добыли в одном блатном подпольном буфете. Лениво потягивая из крохотной чашечки и глядя в телевизор, где шло очередное заседание народных депутатов, он был почти счастлив. Его приятель, погруженный в соседнее кресло, был равнодушен к кофе и пил его исключительно за компанию. Он обжигал губы и материл выступающих депутатов, кричащих на всю страну о нуждах парламента. Московскому критику это нравилось.
— Главное, от этих передряг уйти сейчас на дно, как советовал Конфуций. Помните: «Когда справедливости нет, уйдите от мира…»
