— Уйти от борьбы? — удивлялся метафорист.
— Не от борьбы, а от грызни! Писателю непрестало участвовать в общей дележке сала, тем более уже обглоданного со всех сторон. Обратите внимание, что в политику бросились именно те писаки, которых всегда называли серостью.
— Закон выплывания дерьма на поверхность, — мрачно вздохнул поэт.
— Да-да! Именно так! — радостно восклицал критик, блаженно закуривая сигарету. — И с этим ничего не поделать! Таков закон жизни. Помните, как сказал кто-то из философов: «Впереди даже самого большого каравана верблюдов всегда идет осел». И в этом, поверьте, затаен великий вселенский смысл! Возможно, что соблазн властью — это из самых сокровенных божьих испытаний?
— Хорош смысл! — засмеялся поэт. — Человеческий род обречен на управление ослами.
— Ну… вы не правы, — покачал головой критик. — Распоряжаются всем боги. Только глупцам кажется, что они правят народами. На самом деле — в каком порядке зависнут звезды, такой порядок и наступит.
— Все каламбурите? — усмехнулся поэт.
— Ничуть! Я только хочу подтвердить библейскую истину не ориентироваться на преходящее.
Именно на этих словах прихожую оглушил звонок. Кого это на ночь глядя? — удивился критик, торопливо чинаря сигарету о край пепельницы. Минорный домашний уют был нарушен, и это не очень восхитило коллег по писанине. Критик недовольно заскрипел креслом, но из соседней комнаты донесся предусмотрительный голос жены:
— Сиди, я открою!
Через минуту перед друзьями предстал незнакомый человек в роговых очках с «дипломатом» и редкой седой бородкой. Он жеманно представился, но его фамилия не сказала литераторам ничего. Явление этого типчика с вкрадчивыми настороженными манерами было неприятно критику, тем не менее он натянул на лицо дежурную улыбку и обаятельно выдавил из себя:
— Что привело вас ко мне?
Гость долго мялся, косясь на поэта.
— Извините, но я хотел бы переговорить с вами один на один.
Друзья удивленно переглянулись, и метафорист стал неспешно подниматься с кресла.
— Очень жаль, но мне уже пора! Как-никак одиннадцатый час.
Он церемонно попрощался и вышел вон. И критик, недовольный, что этот тип не только расстроил их разговор, но и вытурил его милого приятеля, официально произнес:
— Ну… Я слушаю.
Типчик фальшиво улыбнулся, и его глазки под очками воровато забегали. Гость начал суетливо расстегивать «дипломат» и, наконец вытащив из него тощую невзрачную книжонку, виновато захихикал:
— Вот! На эту книжицу необходимо написать хорошую статейку.
— Что это? Опять незамеченное дарование? — недовольно пробурчал критик, брезгливо беря провинциальный, безвкусно оформленный сборник стихов на отвратительно серой бумаге. Развелось их как собак нерезаных, добавил мэтр про себя, открывая книжонку на первой попавшейся странице. С минуту он ошарашенно вчитывался и вдруг разразился здоровым жеребячьим хохотом. — Вы только послушайте! Сколько живу, столько и удивляюсь:
И Ленин выходил в Колонный зал.
— Удивительное борзописание! — давился мэтр, едва удерживаясь в кресле. — Логически это звучит так: как только Гамзат начинает писать о Родине, вдали ни с того ни сего розовеют краски, которые потом разбиваются о скалы и там же, вдали, почему-то становятся синими, и Ленин, ошеломленный всей этой процедурой, покидает свой мавзолей и несется в Колонный зал. Убийственно! Ха-ха! Слушайте, это надо записать для студентов Литературного. Образец классического графоманства!
Критик внезапно почувствовал, как напрягся и нахмурился его незваный гость. И в ту же секунду до него дошло, что этот сборник вовсе не молодого провинциального дарования, обделенного вниманием московской критики, а его… этого настырного и неприятного козлобородого типчика. «Черт… Вот это конфуз… Что называется, влип…»
Мэтр захлопнул книжонку и как ни в чем не бывало произнес:
— Знаете, я давно уже не пишу рецензий… Я уже от этого как-то отошел. Так что обратитесь к кому-нибудь другому. Извините. Глаз у меня уже… не алмаз!
Гость мрачно возвышался над креслом хозяина, будто мраморная могильная плита, и минутное его молчание показалось критику вечностью. Борзописец шумно сглотнул слюну и угрюмо произнес:
— Вы не поняли… Стихи тут ни при чем. Главное, от вас нужна хорошая и доброжелательная статья на автора этой книги. Его необходимо поддержать. Он скоро возглавит самую сильную партию, которая спасет Россию
Господи! — простонал про себя критик. Этот человек, рифмующий «розовели» и «синели», собрался спасать Россию? Какая наглость!
— К сожалению, я не причастен к политике и не уверен, что именно политики спасут страну, — сказал с раздражением мэтр. — Мир, как писал Достоевский, красотой спасется. Так что извините.
