Сообщение о том, что Смагин уголовник, Анна Тимофеевна встретила спокойно.
— А я знала об этом, — сказала она.
— Вот как, — удивился Никита. — И вас это не смутило?
Анна Тимофеевна вздохнула.
— Чего не бывает по молодости.
— То есть как по молодости? — не понял Никита. Хороша молодость! На пороге шестого десятка.
Оказалось, Никита имел в виду последнюю отсидку Смагина, Анна Тимофеевна — первую.
— Что поделаешь, ребенок вырос в неполной семье, — с грустью в голосе начала свой рассказ она. — Мать-одиночка с утра до вечера гнула спину на работе, вот улица и стала воспитателем мальчишки. А там дурная компания. Дурное влияние и не устоявшаяся психика ребенка в подростковом возрасте, помноженная на ложно понятую романтику…
Красиво говорит, позавидовал Никита, привыкший к скупой на слова колонке уголовной хроники и к чеканному слогу.
— Коротко говоря, летом ночью залезли в распахнутое окно. Ведь распахнутое окно так соблазнительно для людей, склонных к криминалу. Причем залезли другие. Он, что называется, стоял на стреме. Но это Юру не спасло от колонии. Но после ни-ни.
— Одним словом, перевоспитался, — усмехнулся Никита.
— Именно, — подтвердила вдова.
— А с чего это вдруг Юрий Петрович решил покаяться вам в грехах своей юности?
— Я как увидела у него наколки на руках и груди, так и спросила, откуда они взялись.
— И он вам сразу все выложил.
— Нет, не сразу и неохотно. Ему до сих пор было стыдно за грехи молодости. Такое не забывается никогда. А в колонии, вы сами понимаете, свои законы. Как юнец мог им противостоять? Вот отсюда и наколки.
— А что за наколки? — поинтересовался Никита.
— Обычные для людей этого круга. «Не забуду мать родную» и «Нет в жизни счастья».
— Да, малохудожественное тату, — согласился Никита. — Ну да ладно. С молодостью все ясно. А с недавним прошлым надо еще разобраться. Он вам о нем ничего не рассказывал?
— А что с ним? — насторожилась вдова.
— А то, что три месяца назад он вышел из заключения, где отбывал срок за грабеж.
— Ой…
— За ним числится не один срок и, стало быть, не одно преступление, — продолжил Никита.
Он не видел, как в Москве стоявшая до того вдова села на стул как подкошенная.
— Так что, Анна Тимофеевна, вам не о чем и, главное, не о ком жалеть.
Ответом в трубке было молчание.
— Всего вам хорошего в дальнейшем, — пожелал Никита вдове, вспомнив аппетитные пирожки домашнего приготовления.
— Все правильно, — согласилась Светлана, когда он повесил трубку. — А теперь о твоих вопросах полиции. Мы ими займемся завтра. У нас появился новый архивариус. Вполне симпатичный дядечка. Отзывчивый и, главное, мне кажется, ему самому интересно во все вникать и в чем-то копаться. Может, у него в архиве найдется какой-нибудь материал на твоего Смагина.
— Этакий скрупулезный зануда, — проворчал Никита, вспомнив Горыныча. — Не представляю себе, какая информация может быть в управе на бандита.
— Вот и разберемся завтра. Должна же я хоть как-то поучаствовать в твоем расследовании? — Светлана не смогла сдержать улыбку.
Никита недовольно хмыкнул.
— В общем так: завтра придешь в управу за полчаса до обеда. Я договорюсь с архивариусом о встрече.
— А полчаса не много?
— Но не пять же минут! Хотя для твоих вопросов… Все, хватит о Смагине и о твоих вопросах. Марш ужинать.
Света пошла на кухню, и Никита последовал за ней в предвкушении вкусного ужина.
Ужин оказался действительно вкусным.
Единственно неприятным осадком после него осталось замечание Светы:
— В общем так, Ники: берись за ум и отнесись к работе серьезно. Иначе как под тебя создадут отдел?
— И что я должен сделать? — имитируя глубокий интерес к вопросу, спросил он.
— Как что!? Написать отчет.
— Какой отчет? — наивно спросил Никита.
— О проделанной работе. — Светлана посмотрела на любимого скептическим взглядом. — Применительно к тебе лучше сказать о не проделанной работе.
— А раз так, то что я, по-твоему, смогу написать?
— Придумаешь. Тебе не привыкать писать всякий вздор. Ты спец по очковтирательству.
Управа находилась в здании из красного кирпича, построенном в начале XX века для городской Думы.
На входе Никиту остановил охранник. Никита предъявил удостоверение сотрудника местной газеты, и охранник, пробежав глазами заявочный список на допуск в здание на этот день, сказал: «Проходите».
— А где у вас архив? — спросил Никита.
— Вон там, — охранник показал на угол вестибюля. — По ступенькам вниз.
Никита спустился на семь ступенек и встал перед железной дверью, освещенной одиноко висящей лампочкой без абажура. Здесь было прохладно и пахло сыростью.
Никита постучал.
Из-за двери донесся приглушенный голос:
— Войдите.
Он ожидал увидеть старичка с взъерошенными волосами и колючим, въедливым взглядом за толстыми стеклами очков. Но ему навстречу шел моложавый мужчина лет пятидесяти с небольшим, в белой сорочке и в галстуке.
Светлана стояла поодаль, улыбаясь.
Никита почувствовал себя слегка сконфуженным.
Архивариус протянул руку и представился:
— Владимир Михайлович Гусев. Архивариус. А вы, насколько я понимаю, Никита Константинович Хмельное.
