В ожидании гостя Прасковья подмела пол, подбросила дров в камелек, вскипятила медный, празднично сияющий чайник.
Вскоре в юрту в клубах морозного пара ввалился Кокорев, небольшого роста, быстроглазый человек, с подвижным, веселым лицом. Как все русские жители Якутии, Кокорев хорошо говорил по-якутски.
— Доробо, догор Бекэ![1] — закричал он, широко улыбаясь, размашисто сбросил шубу, дружески хлопнул хозяина по плечу. — Как охота была в эту зиму? Кэпсэ![2].
— Э, да что рассказывать, так себе, помаленьку, — согласно обычаю, начал скромничать Бекэ.
— Как прожил год? Как здоровье жены, сына?
— Все пока хорошо, слава богу…
На этом разговор закончился. Гостя усадили на шкуры, налили чаю, попотчевали вяленой рыбой, сушеными тугунами и голяками. Другой еды у них не было, и хозяин страдал от того, что не мог предложить гостю хороший кусок вкусного жареного мяса.
Отведав для приличия хозяйского угощения, Кокорев вышел к нартам, принес хлеба и пряников, оделил малыша, Прасковью, а трубку Бекэ зарядил свежим душистым табаком. Вечером достал из дорожной сумы мясо, а когда Прасковья сварила его, на свет появилась бутылка водки. Бекэ выпил стакан и совсем развеселился. Он попробовал было запеть о том, какой он хороший охотник, и как много шкурок он добыл, о том, какой хороший человек его гость, настоящий догор, и ему, Бекэ, для догора ничего не жалко, но Прасковья охладила его пыл несколькими резкими словами. Для ночлега гостю предоставили самые удобные нары, постелили лучшие шкуры. Бекэ на ночь свел оленей в соседний бор, где еще летом приметил богатые ягельники. Утром он поднялся раньше всех, выловил в бору оленей, пригнал к юрте.
После утреннего чая Бекэ выложил на середину юрты связки шкурок, и начался осмотр товара.
Торговец разложил пушнину по сортам и сказал:
— За шкурки лисиц даю по шесть рублей за каждую, за колонков — тридцать копеек, за горностаев — по четвертаку, за белок — по пятиалтынному.
Цены с прошлого года не изменились, и Бекэ, не вынимая изо рта трубки, молча кивнул головой. Немного подумал и выдернул из связки шкурку колонка, за которым пять дней мотался по тайге.
— Забирай все шкурки, кроме этой.
— А эта тебе зачем? — удивился Кокорев.
— Пусть полежит еще, — уклончиво ответил Бекэ и отбросил шкурку в сторону.
Но тут вмешалась Прасковья.
— Что ты выдумал, отец? Или у тебя вчерашний хмель из головы не вышел?! Или, может, ты богат, как Павлов, и боишься, что лишние деньги карманы оттянут?! Пускай гость забирает все!
Она подняла шкурку колонка и бросила к ногам Кокорева.
Бекэ промолчал. Бесполезно спорить с глупой женщиной. Разве она может понять охотника, для которого шкурка тем и ценнее, чем больше труда затрачено на ее добычу!
— Так что же, брать мне шкурку или нет? — обратился торговец к Бекэ, хозяину юрты.
— Ладно, бери, — наконец вымолвил Бекэ. — Однако заплати мне за нее шесть рублей. Зато вот эту лисицу я тебе уступлю за тридцать копеек.
Бекэ наклонился, выдернул из связки золотистую шкурку. Она досталась ему на редкость легко. Вчера поставил самострел, а сегодня пришел — на снегу лежит мертвая лисица.
— Идет, — сказал Кокорев. — За колонка даю шесть рублей, за лисицу — тридцать копеек.
Бекэ удовлетворенно улыбнулся: он любил справедливость.
Торговец подсчитал общую цену пушнины, и на эту сумму отпустил товару. Цены на свой товар он назначил, какие ему заблагорассудилось. Откуда знать неграмотным якутам, сколько стоят в действительности мануфактура или сахар? Кокорев подсчитал и остался доволен: сделка с Бекэ обещала порядочный барыш.
Замерзшее окно юрты из ультрамариновой сини перекрасилось в цвет голубого кобальта. На улице совсем рассвело.
Кокорев собрался в дорогу. Пушнина была сложена в нарту, крепко приторочена веревками. Уехать, ни о чем напоследок не поговорив с хозяином, считалось невежливым, и торговец спросил:
— У тебя, может, еще что-нибудь есть для продажи?
— Э-э, откуда? — усмехнулся Бекэ. — Всю пушнину тебе продал, себе ничего не оставил…
Но тут снова подала голос Прасковья.
— Ты, видать, совсем из ума выжил, коли стал такой забывчивый! Что же ты не покажешь гостю радужный камень?
— Э-э, правду говорит жена. Вот, посмотри, что я нашел летом.
Бекэ достал с божницы прозрачный камешек, рукавом смахнул с него толстый слой пыли.
В юрте было темню, и Кокорев, чтобы лучше рассмотреть камешек, поднес его к камельку. Бекэ длинной обгоревшей палкой помешал угли, подбросил сухих дров. Красными, синими, желтыми лучиками заискрился камешек в руках гостя.
— Красивая штука, — сказал Кокорев, — да только зачем она мне?
Бекэ вздохнул. Конечно, торговцу этот камешек ни к чему. Ведь на поиски его вовсе не затрачено труда, а коли так, значит, он ничего и не стоит. Только мало понимающая в жизни женщина, вроде Прасковьи, может вообразить, что если камешек красиво сверкает на свету, то кому-то нужен. Нет, совсем, совсем, бесполезный камешек. Что же теперь с ним делать? Положить опять на божницу? Но зачем хранить, если цена ему — ломаный грош? Пусть лучше им Алексашка позабавится.
