– Я пожалуй, пойду, – проблеял Озия, страдая от бури наших эмоций, которые так и кипели. – Кажется, мне нужно отдохнуть.
Он поднялся, так и не выпустив бутылку, и побрел прочь, сильно пошатываясь.
– По-моему, парень захмелел, – с сочувствием сказал Иверс.
– Надо его проводить, – я вскочила, чтобы больше ни минуты не оставаться рядом с профессором, но тот схватил меня за запястье и удержал.
– Озия сам дойдет. Ничего с ним не сделается. Джемма, постойте. Я жду объяснений. Что вам не нравится?
– Все! – с чувством выпалила я прямо Иверсу в лицо, поскольку он тоже поднялся.
– А конкретнее?
– Мне не нравится эта затея в целом, – отчеканила я. – Я считаю ее глупой и опасной. По вашей милости я вынуждена терять два месяца впустую и делать то, что не хочется.
– Продолжайте, – кивнул Иверс.
– И мне не нравитесь вы, доктор Иверс. Уверена, для вас это не новость.
– Вы настолько злопамятная? – допытывался Иверс. – Не можете простить мне то, что три года назад я дал вашей бездарной работе низкую оценку? Сами-то вы к критике умеете прислушиваться?
– Дело не в критике, а в отношении, Иверс! И ваша так называемая критика чуть не поломала мне жизнь.
– Ну, в конце концов вы недурно устроились, Грез. Вы меня еще благодарить должны. Но для начала неплохо бы вам извиниться за оскорбления, которыми вы меня тогда осыпали.
– Скорее солнце и луна поцелуются в небе, доктор Иверс.
Я вырвала руку и отступила на шаг, осознав, что все это время мы стояли очень близко – чуть носами не соприкасались.
– Вы не думаете о чувствах других людей, а себя считаете себя умнее всех.
– Но это признанный факт. Я умнее многих, Грез. И я не трачу время на дураков и негодяев. Они мешают, поэтому я избавляюсь от них без жалости. Сбрасываю, как балласт.
– Как когда-то избавились от меня?
Иверс прищурился.
– Тогда вы не сделали ничего, чтобы заслужить мое уважение, Грез.
Меня сильно задели эти слова. Вот так Иверс прямо дал понять, что я для него -пустое место.
– Что ж, профессор, взаимно. Мне нет дела до ваших регалий и славы. Я вижу лишь неприятного мне человека, чью компанию я вынуждена терпеть. Воспитание велит мне сохранять дружелюбие эти два месяца. Но я не обязана делать это прямо сейчас.
Решив, что это хорошая финальная реплика, я взяла сумочку со стола, отвернулась и пошла прочь.
– Стойте! Мы еще не закончили! – проорал Иверс. – Лучше бы нам высказаться раз и навсегда!
Я не остановилась, но шаг не ускорила. Втайне надеялась, что Иверс бросится меня догонять. Ведь если он побежит за мной и продолжил спорить, это значит, что Иверсу все-таки небезразличны мое мнение и чувства.
Но, увы, он и не подумал меня остановить.
– Ну и черт с вами! – донеслось до меня сердитое.
Меня потряхивало после стычки, поэтому в свою каюту я не пошла, а отправилась в салон для пассажиров, где кипело веселье, звенели бокалы и играла музыка.
Заняла место в углу и заказала мятного чая, чтобы успокоиться. Я все еще негодовала, барабанила пальцами по столу, сердито фыркала, но порой злорадно улыбалась, вспоминая обескураженное лицо Иверса.
Вот так-то, дорогой профессор, не все готовы терпеть ваш буйный нрав или трепетно вздыхать, когда вы мечете громы и молнии. Я еще научу вас хорошим манерам!
Скоро за мой столик подсел первый помощник капитана, начав с любезного: «Будет ли мне позволено составить компанию прекрасной пассажирке?»
Я благосклонно глянула на его статную фигуру в парадном мундире, лихо подкрученные усы и разрешила присесть.
Первый помощник принялся сходу очаровывать меня байками о морских приключениях, но его хвастливые рассказы и приторные комплименты скоро наскучили, и, улучив момент, я сбежала без извинений.
Час уже наступил поздний, палуба опустела, море потемнело, на носу загорелись сигнальные фонари.
Поднялся ветер, гнал высокие волны, и пароход, несмотря на стабилизаторы, все же ощутимо покачивало. Пока морская болезнь не давала о себе знать, но лучше не испытывать судьбу.
Я направилась к своей каюте, и тут из теней в нише коридора ко мне обратился стюард:
– Госпожа Грез, вам записка.
Он угодливо поклонился и протянул сложенный кусок бумаги. После чего поспешно отступил и исчез, как по волшебству.
Я развернула записку и хмыкнула, узнав ее автора.
У Иверса характерный почерк – с наклоном не вправо, а влево. Во всем-то профессор стремится действовать наперекор!
Строки были неровные – надо думать, Иверс писал в спешке, на качающейся палубе.
Содержание вызывало множество вопросов.
