Искажение полностью

Черты его лица были компромиссом между правильностью и неправильностью – обычными, но незапоминающимися. Запоминающейся была перемена во взгляде угольно-черных глаз, когда за миг из рассеянного он становился цепким и прожигающим. Ласло и впрямь напоминал молодого преподавателя. Склонного увлекаться своим предметом и забывать обо всем на свете, но резкого и нетерпимого к беспорядку в аудитории.

– Что ж. – От прямого взгляда Ласло было слегка не по себе. – Добро пожаловать в Дозорный Дом. У нас сейчас не лучшее время для приема гостей, но мы тебе рады.

Я кивнула и подошла ближе к столу, пытаясь рассмотреть манускрипт, который Ласло изучал до нашего с Сагой прихода. Волнистые серые страницы были изрисованы маленькими замкнутыми фигурками и завитушками.

– Что это?

– Наше наследие. Первые Дозорные разработали несколько шифров… я пытаюсь их разгадать. – Ласло собрал в кучу разбросанные листы и попытался придать ей вид ровной стопки. Это явно были первые робкие попытки расшифровать странные символы. – В библиотеке есть целые тома, написанные на языке цифр и геометрических фигур. Есть тома со стихами, состоящими из строф авторства разных поэтов – чепуха какая-то, если не учитывать, что скорее всего в ней зашифрована очередная тайна мироздания, межпространства или тьмы. Есть тома с невидимыми чернилами, тома с чернилами, появляющимися, только когда им заблагорассудится. И все ключи к разгадке содержимого этой библиотеки утеряны. В общем, – еще одна слабая улыбка, – в ближайшие лет пятьдесят Дозорным будет чем заняться.

Я хотела спросить о том, какие тайны тьмы Ласло надеется найти в зашифрованных книгах, но Сага опередила меня.

– Ласло, я думала, может, ты расскажешь Кларе все с самого начала? Ей точно будет интересно.

Глаза Ласло зажглись, уставшее лицо прояснилось, и я поняла: он не просто читает лекции по истории в университете – он по уши влюблен в эту работу.

Адаму фон Тинкерфельдеру было двадцать шесть, когда он построил свой первый дом.

В 1863 году, пока историческое сердце Вены еще стойко сносило волны неизбежной модернизации, окраины ее расползались, как плесень, захватывая все новые земли. Первым заказчиком Адама стал собственный отец. Говорят, прибыв на место строительства и окинув взглядом неровную, каменистую почву с вцепившимися в нее корнями от гигантского дуба, Адам не мог сдержать слез.

Поговаривали, у Адама с отцом был конфликт. Вольфганг фон Тинкерфельдер много лет занимался финансовыми делами при дворе. Хоть сыновей-наследников у него имелось аж пятеро, и Адам из них был четвертым, склонность сына к точным наукам Вольфганг надеялся применить в службе императорской короне, тем самым закрепив связь своего рода с правящей династией.

После курса архитектуры в императорско-королевском институте Адам приобрел ворох удивительных чертежей, горящий взгляд творца и решимость воплотить свои идеи в жизнь. Но невозможно получить так много, ничего не потеряв. В Адаме больше не было сил и желания соответствовать ожиданиям отца.

Поэтому тот выбрал худший, практически непригодный для строительства клочок из своих обширный владений и предложил сыну построить на нем виллу. Адам понимал, чего добивается отец: показать, что его мечта быть архитектором ничего не стоит, сломать, убедить пойти на службу короне. Адам также понимал, что не может не принять этот вызов.

Так, пока ухудшались отношения между Австро-Венгерской империей и Пруссией, где новый премьер-министр готовился решать величайшие вопросы современности кровью и железом, где-то на юге от Вены закладывался фундамент Шённ-Хауса, Красивого Дома. Через несколько лет он потеряет удивительные рельефы и уникальные спиральные башенки Тинкерфельдера, так привлекавшие зрителей, станет настолько неприметным, насколько это возможно, и сменит свое имя в соответствии с новым назначением. Имя ему станет Вахт-Хаус, Дозорный Дом.

Но пока вернемся назад, в 1863. Беньямину Балогу едва исполнилось девятнадцать, когда его ноги в туфлях, купленных за бесценок у ушлого гробовщика, коснулись блестящих камней венских мостовых. Целый год Бени проработал на обувной фабрике в Уйпеште, но туфли для путешествия в новую жизнь все равно пришлось одолжить у мертвеца.

Судьба никогда не была щедра к нему, сыну прачки и еврейского ростовщика, так никогда и не признавшего своего случайного бастарда. Но временами явно симпатизировала, и на каждый порыв ввязаться в авантюру отвечала возможностями, за которые Балог хватался с жадностью голодного пса. В Вене он выживал как мог. Способы, устраивавшие имперскую столицу, были ему по душе: Беньямин показывал фокусы на улицах, пока знакомые карманники обчищали зевак, продавал чудодейственный чай для увеличения мужской силы, собранный с городских клумб, мазал лицо и руки ваксой, и под видом восточного оракула посещал богатые дома со спиритическими сеансами.