На стройку Шённ-Хауса Балог попал на четвертом месяце своих австрийских приключений: череда успехов молодого мошенника закончилась, и, спасаясь от бывших подельников, Балог едва успел на паровоз, увозящий из шумной столицы в провинцию.
Участок, который должен был стать Шённ-Хаусом, находился в крохотной деревушке. Железную дорогу к ней проложили совсем недавно, и лишь несколько пустующих вилл успели вырасти на фоне зеленых альпийских предгорий. Перед Адамом Тинкерфельдером стояла нелегкая задача: где искать рабочие руки для расчистки участка от камней и корчевания намертво застывших корней?
Беньямину Балогу было все равно, где пережидать бурю. Черной работы он не боялся, и вписавшись в скромную группу желающих подзаработать крестьян, взялся приводить в порядок проблемный участок Тинкерфельдера. Когда стало ясно, что молодой архитектор мягок и неконфликтен, об этом разошелся слух, к участку потянулись новые люди из окрестных деревень. Не все из них готовы были трудиться честно. Договорившись о стабильном окладе с хозяином, они целыми днями валяли дурака на участке. Кто-то из новеньких не гнушался брать аванс и сбегать на следующий же день. Некоторые даже умудрялись проворачивать такую штуку дважды.
Балог видел, как подобные эпизоды бьют по совершенно не готовому к прозе жизни Тинкерфельдеру. Сжалившись над глупым аристократом и его мечтой, запечатленной в чертежах, он решил помочь. Балог предложил Адаму сделать его управляющим на строительстве – и тот, возможно, уже совсем отчаявшись, согласился. На следующий же день новый управляющий прогнал с участка всех австрияков и позвал на работу цыган из табора, по удачному стечению обстоятельств разбитого неподалеку. Те справились с камнями, корнями и прочим мусором за неделю, и за плату гораздо скромнее, чем та, на которую соглашались местные.
После этого случая Тинкерфельдер и Балог сдружились. Бени остался, когда прибыли строители, и ревностно следил, разбираясь на ходу, чтобы все детали плана будущего дома были соблюдены. Его умение играть роли пришлось здесь как нельзя кстати – опытный и придирчивый подрядчик из Балога вышел не менее убедительный, чем потомственный ясновидец с востока.
Шённ-Хаус возводили тяжело. У рабочих валились из рук материалы, фундамент крошился, не успевая толком застыть. Подпорки-лепестки, смесь готического каркаса и новой инженерии Тинкерфельдера, не желали соответствовать тщательным расчетам и проседали под весом крыш.
– Это будет чудо, если мы закончим его к следующему Рождеству, – как-то сказал Балог, когда они с Тинкерфельдером стояли у печально обнаженного скелета, никак не желавшего обрастать стенами и стеклом.
– Это будет чудо, – согласился Тинкерфельдер. И не сказал ни слова больше.
Чудо случилось в срок – трехэтажный Шённ-Хаус, с его декоративными башенками и сияющими витражами от станиславовских мастеров был завершен аккурат к первому снегу. Тинкерфельдер и Балог встретили в нем Рождество. Они развели огонь в камине и бутылкой отборного шнапса помянули Тинкерфельдера-старшего, который умер за месяц до этого.
Шённ-Хаус мигом стал местной достопримечательностью. Архитектурные критики нелестно высказывались о несовременности каркасных подпорок Тинкерфельдера, пошлости декора и непрактичности внутренней планировки – зачем было делать кучу крохотных комнат там, где так хорошо вписались бы просторные гостиные? После парочки маленьких, но неприятных статей в венских газетах от Тинкерфельдера и его детища отстали. И это было как нельзя кстати, потому что Адам как раз отошел от меланхолии, вызванной волной столичного неодобрения, а Бени зашел в одну из трех мансард Шённ-Хауса, а вышел из хранилища утерянных вещей на железнодорожной станции.
Шённ-Хаус и правда оказался чудом. Чудом, полным
Дверей, ведущих не туда, куда они должны были по задумке, в Шённ-Хаусе становилось все больше. Балог, поначалу считавший, что сходит с ума, в конце концов оказался верен себе и составил подробную карту входов-выходов, прежде чем прийти со своим открытием к Тинкерфельдеру. Удивленно выслушав друга, тот показал ему свои записи: оказывается, в Шённ-Хаусе странно себя вели не только двери. Менялись изображения на подсвеченных витражах, украшавших стены. Декоративные башенки появлялись и исчезали, как им вздумается, да что там башенки – такую привычку завели даже целые комнаты! Окна, выходившие на запад, смотрели на юг. Тени разбредались по углам, игнорируя всякие законы физики, и иногда тянулись за Адамом чернеющим шлейфом, доводя того до ужаса.
Обнаружив, что они не спятили, Адам и Бени начали думать, что делать с открытием дальше. Тинкерфельдер, которому отец успел привить какую-то верность престолу, считал, что удивительные двери должны стать достоянием империи. Подумать только, какую пользу они принесут тайной службе! Но Балог был решительно против. Он знал жизнь и людей лучше, чем идеалист Адам, и понимал, что их открытие, став доступным для мира, привнесет в него лишь хаос.
