Искажение полностью

А под старыми покрывалами и чехлами для мебели зашевелилась тьма. О, неужели я могла подумать, что она обо мне забудет?

– Как же сложно до тебя достучаться, – сказал Финеас Гавелл у меня за спиной.

Обернуться быстро не получилось – пространство вокруг загустело, как кисель сновидения. Прошло все время мира, прежде чем я смогла посмотреть туда, откуда донесся голос, и обнаружить, что никого там нет.

Я находилась в коконе – запечатлении реальности, вцепившейся в меня, хоть я ей больше и не принадлежала. Где-то здесь проходила грань между ней и межпространством, и я знала, что сейчас разрушу ее, как разрушала десятки раз до этого. И… что дальше?

У меня больше не было моего оружия – кинжал рассыпался белыми искрами, когда я пыталась прорубиться им через тьму к Данте. А там, за коконом, меня ожидал межпространственный двойник и искажения, и, если я буду безоружна, встречи эти ничем хорошим не закончатся.

– Финеас, – позвала я. Не мог же он просто затащить меня сюда и уйти, зная, что я сейчас бессильна?

Я огляделась. Кроме того, что под ходящими ходуном чехлами уже явно была не мебель, я заметила, что гранаты на декоративных холстах, последовавших за мной сюда, стали объемнее, живее, реальнее. Красная капелька сорвалась с раздавленного зернышка и упала на пол. Жутко. В окне было темно – но совсем не потому, что вслед за оранжевым закатом на Берлин поспешно опустилась ночь. Непроницаемая тьма заполнила оконную раму, готовая вот-вот сорваться в комнату и затопить здесь все со мной вместе. Но все-таки она не двигалась, не пересекала невидимую черту.

Она хотела, чтобы я приблизилась.

Каждый мой шаг к ней был результатом огромных усилий. Пространство поддавалось настолько нехотя, что я начала ощущать себя почти невесомой, как воздушный шарик. Казалось, стоит на миг ослабить решимость – и меня отнесет назад. Но, так или иначе, я оказалась у окна и на всякий случай вцепилась пальцами в подоконник.

– Финеас, – снова позвала я, собирая остатки смелости и вглядываясь во тьму. Я знала, что ей не стоит доверять, но смутные отголоски воспоминаний, оставшиеся с нашей первой встречи, теперь говорили о другом: о безопасности, о покое. О единении такой силы, что все во мне вдруг затрепетало от предчувствия, и, совершив еще одно усилие, я притянула себя ближе к непроницаемой черноте.

Оттуда на меня смотрели глаза, похожие на битое стекло.

Я не успела отскочить – даже вскрикнуть не успела, потому что в следующий миг тьма уже была повсюду. Она хлынула внутрь, рваными рывками поползла по стенам, разлилась по полу, оборачиваясь вокруг моих лодыжек.

Демон, когда-то бывший Финеасом Гавеллом, влез в окно и застыл на подоконнике, поджав под себя колено, а другую ногу свесив вниз, в растущую черноту. Он никуда не спешил и покачивал носком, как будто от скуки. Он располагал всем временем мира, пока смольное ничто ползло вверх по моим голеням. В межпространстве всегда были проблемы с ощущением собственного тела, но то, как именно я не чувствовала своих стоп сейчас, начинало нервировать.

– Это все? – спросила я, стараясь не звучать слишком трусливо, когда тьма взобралась выше колен. – Ты будешь просто смотреть?

Демон склонил голову, черные вихри-кудри качнулись, следуя какому-то невообразимому закону межпространственной физики.

– Нет, – ответил он слишком живым для порождения тьмы голосом и протянул мне ладонь. И когда я потянулась и коснулась ее, его расслабленность и подчеркнутая неторопливость исчезли. Пальцы крепко сомкнулись на моей руке, и демон дернул меня к себе. Я почувствовала, с каким трудом высвобождаются мои ноги, а затем нас подхватил поток – и вынес через окно…

…к камням.

Сначала мне показалось, что нахожусь у себя во сне – в одном из тех, где мне являлась циклопическая стена Лабиринта. Но та стена была сырая, прохладная, и я до сих пор помнила ее запах. Камни же под моими ладонями были мелкими, горячими и сухими. И пахли… навозом?

Я рывком вскочила на ноги, морщась от отвращения. Вокруг шумела Староместская площадь. Но не сезонной ярмаркой и неисчислимыми потоками туристов, желающих поглазеть на астрономические часы, – а цоканьем копыт, треском колес, гудками и недружелюбными выкриками на чешском и немецком. Площадь была безлюдна и пуста. Звуки эти здесь существовали сами по себе, без источников. И запахи, полагаю, тоже.

Свет искаженного солнца заливал здания странно, пятнами, – он падал на них огромными каплями отбеливателя, сжиравшими только цвет, или каплями кислоты, сжиравшими еще и форму. Эти слепые зоны почему-то пугали больше бесплотных голосов. Не хотелось задерживать на них взгляд. Наобум я двинулась к острым очертаниям башни ратуши, проступавшим из марева впереди.

Где же ты, Финеас Гавелл? Для чего ты меня сюда притащил? Я должна отыскать тебя в этом засвеченном воспоминании?