Простите ничтожную, что осмелилась отвлечь Вас, однако дело мое печально и отлагательств не терпит. Направлялись мы с моим почтенным отцом, Хоши-саном, а также племянниками моими, по письму Вашему, в Конохагакуре но Сато. Дабы дом и семью обрести и полезными клану быть. Однако, напали на нас, второго дня, разбойники. Отец мой, почтенный Хоши-сан, поверг злодеев, однако ранен был. И жизнь его пребывает на грани Чистого Мира. Молю Вас, Хизуми-доно, о помощи, ибо пребываем мы в селении Огата, отец мой близок к смерти.
В надежде и молящая простить за дерзость Сакура Удзумаки
Прочитал я сию записулину, похихикал над драмой. Не, все печально и скорбно, почтительная дочь рыдает над прототрупом отца, поддерживаемая басовитым ревом неназванных племяшей. Верю-верю. В принципе, все даже, с вероятностью эдак в пару процентов, может оказаться как написано. Ну, работала помянутая Сакура подметальщицей в трактире, вежеству не обучена, бывает. Ну, слепошарые и забывчивые АНБУ, докладывающие о всех происшествиях в округе, провтыкали или сутки несут сообщение о разбойниках. Но, опять же, всяко бывает.
И вот, значит, юный Удзумаки-доно, проникнется ужосом от безысходности, преисполнится сочувствия к девочке\девушке\бабушке Сакуре и, на белом коне, махая шашкой одной рукой, а гуманитарной помощью другой, рванет всех спасать.
А ведь рванет, думалось мне. Можно забить, направить АНБУ, много чего можно. Однако, несмотря на опасность, там может быть, например, отбитый какой. Или еще что, важное и полезное. Ну, а принимать вражин за идиотов я давно разучился, так что за выходом из Конохи наверняка следят. И выезд\выход в силах тяжких, закономерно обернется отсутствием интересанта на месте.
Впрочем, подстраховаться не помешает. Так что заскочил я в усадьбу, Игоря с Шином, страдальцев моих, поймал, да и перенес за пределы Конохи. С наказом к Огато осторожно приблизиться, в радиусе пары километров обследовать. В бой не вступать, буде обнаружится что интересное — мне чертильным амулетом отписать. Ну и ждать наготове, у дороги в Коноху, буде все нормально будет.
Ну и пошел я по дороге в Огато, не особо торопясь. Миньоны мои до Огато добежали, ничего интересного не узрели, да и получили наказ в деревеньку, которая Огато и не скрытая, минут через десять заходить. Ну, или если бой начнется — валить всех гадов, на мое величие покусившихся.
Вошел я в деревню, да и был за рукав ухвачен некой девицей. Девица была несколько на вид потаскана, что в глаза не бросалось, но углядаемо было. Волосья имела колёра вполне удзумачьего, правда, судя по запаху, свежеокрашенные хной какой. Ну и одежка с нее сползала художественно, открывая не наполовину, а на все две трети молочные железы её.
Голосом опытной проститутки сия “Сакура” позвала “Удзумаки-доно к ложу больного отца”. Я, за рукав велся и старался не думать, какое место “больной отец” занимает в однозначном, как голосом так и мимикой, да и движениями, “завлекательном предложении”.
В помещении некий престарелый тип помирал на футоне, бездарно притворяясь что помирает. С лежальцем, пока неведомые злодеи, даже не заморачивались: клок волос, торчащий из под “повязки на лбу больного”, был пегим с сединой.
Ну и ударная сила злодеев нарисовалась, через стенку отслеживался хорошо скрывающийся шиноби, изрядно сильный, с какой-то странной патологией источника и каналов. Впрочем, возможно, это и следствие скрывающей техники. Ну и глаза у типа были изрядно странные, хотя, в четырёхмерье, я смог отметить только отсутствие зрачка.
Прикрываясь, трущейся о мой рукав уже голыми сиськами Сакурой (пьянющий в дупель, престарелый хрен на футоне, очевидно, должен был оказывать воздействие типа афродизиака), от траектории атаки застенца, я ждал. И дождался.
Тёмно-серая фиговина, похожая на пучок ниток, пробила голову “Сакуры”. И попала мне между третьим и четвертым позвонком. Да чтож за место-то такое? Там, видимая всем, кроме меня, надпись: “Хизуми убивать сюда”? Искренне возмущенный я начал изображать убитый труп, судорожно рисуя в четырехмерье новую печать. Мои предыдущие заготовки против нового действующего лица не сработают.
Тем временем, в комнату, не через стенку, как некоторые, а вполне благопристойно, обойдя и через дверь, вщемился хрен. Хрен был высок, темнокож, радужку имел ярко-зеленую, склеру алую. Ну, в общем мистер моток ниток, Какузой обзываемый, пришел по мою высокоценную голову.
Последний пробормотал: “хорошо-хорошо, сотня миллионов рьё” (вот, кстати, не знал, что столь подрос в цене). Достал мясницкий нож, и поперся за моей думалкой. Ну и получил на себя шодо шторма чакры, локального действия.
