Мерзкая физиономия смотрела на меня с сочувствием:
— Ну я, наверное, примерно то же, что и ты чувствую, — задумчиво протянул клон, — Хотя тебе похуже будет, что да, то да. Ты, не забывай, во-первых ты не знал, а во-вторых, такую вещь учти. Воспоминания безнадеги-то не приходили, — я кивнул, — так что будем считать меня версией один-раз, единственной и неповторимой, — состроил клон столь отвратно-пафосную морду, что я себя еще больше зауважал.
Быть таким мерзким и гадким — талант, ТАЛАНТИЩЕ. Да и резоны верные клон приводит, возможно он и вправду первый.
— Так, во-первых, на, — передал я клону печать с половиной своего резерва, — что дальше делать — подумаем…
— Не-не-не, Дэвид Блейн, — паскудно усмехнулась клонятнина, поднимаясь, — при всех прочих равных, меня сильно и почти непреодолимо тянет туда, — тыкнул он лапой в портал, — ну и кроме того, как по мне, двух меня этот мир не выдержит. Да и не только этот — задумчиво закончил он.
— Это… Уважаемый Я, — искренне обратился я, — а ты вообще-то уверен, что хочешь ТУДА? Там же дичь и бред, там так, как не бывает, потому что все работает внаоборот. Давай, я хоть к поням портал открою.
— К поням, оно конечно, неплохо, — распустила слюнки противная морда, — но нет. Это не наш путь. Не в том смысле, что я бы к поняшам не хотел, однако жить у них, наверное, все же не стоит. А вот там, знаешь, вот мне, да и наверное тебе, чертовски интересно, КАК это может работать. Ну а с этим, — подкинул инфуин клоно-я, — может и придумаю чего. Ну и, безусловно, подчиню, унижу и подоминирую всласть, — и срулил в портал, ручкой мне сделав. Только бумажка, уже без чакры, траурно на пол опустилась.
Вот уж реально блин, думалось мне, пока я ковырялся в технике теневого клонирования. Надеюсь и вправду, единичный случай. Но я все таки псих, или остатки чакрожелания сработали… Лезть в мир, который работать не может, в принципе и вообще… А к поняшам я бы и сам, с удовольствием. Правда клон прав, не жить. Жить там, наверное и вправду не стоит.
Переработал технику, да и вздохнул спокойно. Ну и жить, как ни удивительно продолжил. Пока, в один прекрасный осенний день, не отшодофонил мне Орыч:
— Хизуми-кун, приветствую, слышал последнюю новость? — злоехидно и довольно весело обратился Орыч.
— Хм, наверное нет, рассказывай, — прикинув что все слышанное за сутки, на “новость” не тянет, ответил я.
— Ой все-таки не выдержал. Цу-тян сказала, что сегодня с утра более-менее выздоровел, обматерил все и всех, Цуме, клан, даже Конохе досталось. Да, и тебе, — на что я искренне удивился, вот ни разу псине сутулой гадостей не делал. — Ну и ушел из Конохи, прямо из Госпиталя.
— Ну почему, в общем, он так сделал, я понимаю, — полюбопытствовал я, — но с чего сейчас и так резко?
— Они знают, Хизуми-кун. Цунаде, что с ним было не говорит, но поступил пару дней назад, из квартала, — посерьезнел Орыч и продолжил, — я, собственно, чего тебя беспокою, я его в нукенины объявлять не хочу, как смотришь?
— Как по мне — однозначно не стоит, — честно ответил я. — Во-первых, может, вернется. Во-вторых, в общем-то его не просто понять можно, но и восхититься. И так кремень, сколько держался. Так что, лично я, против объявления отступником, пока и если его в атаке на шиноби Конохи не заметят, — безапелляционно заявил я.
— Ну значит, считай совет Листа, кроме него самого, единогласен, — объявил Орыч, да и добавил с усмешкой, — пусть гуляет, псина сутулая.
Распрощался я с Орычем, да и подумал. А делать ли мне доброе дело или нет?
Вспомнил клона, примерный список гадостей и пакостей всем непричастным и невиновным, который мое пакостничество непременно осуществит. Да и решил “а, делать!”. Да и чисто по-человечески сутулого как-то жалко, думалось мне, прыгая хизушином. Добро причинять и благу подвергать, да.
Прыгнул я “примерно”, поколбасило меня прыжком изрядно, как в многомерье, так и на выходе. Всё-таки, джуньяхира ни разу не маяк хизушина. Но лучше, чем прыжок по трехмерным воспоминаниям. До Ойя мне было где-то с километр, так что допрыгал до него вполне успешно.
Ну и весело возвестил: “Ой-сан, стой, поговорить надо!”. После чего убедился, что мои потуги с шуншином и хизушином — детский лепет. Собак сутулый сходу, на чистой физике, втопил так, что у меня аж в ушах раздался звук рвущегося пространства-времени.
Но, от несущего добро и благо меня, хрен уйдешь. Раз я решил, что нанесу и подвергну, значит так тому и быть. И вопли невиновных и непричастных, а также их жалкие трепыхания, не остановят доброго и благодетельного меня!
В общем, обогнал я это чудо и, по науке, долбанул сначала чакроштормом, потом наклеил на лоб бумажку, чакру блокирующую. Да и по бестолковке дал, с целью сокрытия своих секретов. Три раза, блин. Не Инузука, а голем камнеголовый.
Ну и оттягал в подвал любимый, в кресло посадил, обесчакрил и надежно зафиксировал. Во имя блага и добра, естественно.
Жертва моей доброты очухалась, мутным взглядом обвела подвал. Мою благодетельность узрела, пригорюнилась и выдала безнадежно:
