– Нашему фюреру свойственен совершенно иррациональный оптимизм, и в этом я ему завидую. Как показывает врачебная практика, исключительно благодаря этому прекрасному свойству среди нас всего десять-пятнадцать процентов тех, кто страдает настоящей депрессией, – пьяный Габриэль развел руками и усмехнулся, делая одновременно глубокую затяжку. – А вы знали, что незадолго до смерти Наполеон записал в дневнике, что своим худшим врагом был он сам, автор всех своих грандиозных и вредных планов, а также те, кто никогда не возражал ему? Чужое восхищение его больным гением не принесло ему ничего, кроме вреда.
И он погрозил неведомо кому пальцем. Я понял, что доктор едва стоял на ногах.
– Состояние носителей власти, которые теряют свою власть… это можно назвать состоянием болезни… Психика искалечена… необратимо. И вот такие больные толкают Германию в тар… в тартарары. Туда, да… Прямиком на самую горячую сковородку, которая только есть во всем чертовом аду! Дать ей шанс выкарабкаться можно лишь одним способом… убрать фюрера. Совсем… Да-да… именно тем способом, о котором вы подумали, судя по вашему напряженному лицу.
Мое лицо было напряжено, потому что я силился разобрать, что он бормочет.
– Законного пути, чтобы избавиться от него… увы, нет такого способа… – продолжал Габриэль, – но никто же не решится на это! Вся партийная верхушка по локоть в крови… Он все сделал правильно… втянул всех. Что ж… обезопасил себя, гнида… По крайней мере, до окончания войны. Теперь будет длить ее до последнего… А мы теряем лучших наших людей! Дома, хозяйства, заводы! А он будет продолжать. Потому что у него и его ближайшего кружка нет другого выхода. Этим… в отличие от народа… можно вынести индивидуальный приговор. Так что… Кстати, фон Тилл, лавочку в управлении Эйхмана прикрыли, знаете? Сегодня Крамер рассказал, что пытался организовать себе новое удостоверение… и ничего не вышло…
Я устало смотрел сквозь падающий снег в даль, откуда еще накануне мы слышали далекий гул артиллерии, стихший только в новогодний праздник.
– Пусть Крамер отправляется в Бухенвальд, – проговорил я.
– На кой черт?
– Насколько я знаю, там прямо в комендатуре переделывают документы заключенных под новые удостоверения эсэсовцев. Какому-то еврею даже выделили отдельное помещение, в котором он занимается ретушью фотографий. Если Крамер поторопится, то сумеет даже выбрать того, чьи документы заберет, и тщательно его допросить, прежде чем пристрелить. Неплохо знать хоть что-то о личности, которую забираешь себе.
Снегопад усиливался с каждой минутой. Из-за порывов ветра снег хаотично метался вокруг нас, заскакивая и за воротник, и в сапоги. Но чем дольше мы стояли на зимнем ветру, тем менее я ощущал холод.
– Пожалуй, верно… биография в таком деле будет не лишней… Пора и мне подыскать сироту своего возраста, а? Чтобы выбраться из этой заварухи… Кстати, а вы куда намерены отправиться после? Домой в Розенхайм?
Я покачал головой:
– В Розенхайме у меня уже нет дома. Он разрушен бомбардировкой.
– Сочувствую… кто-то выжил?
– Да, отец. Собственно, там один отец и жил, так что, можно сказать, мне повезло – вся семья уцелела, – я усмехнулся. – А теперь он в Вестфалии, в Мюнстере.
– Что ж, Вестфалия – неплохой вариант, – улыбнулся Габриэль.
Он вдруг вытащил из кармана брюк монету и неожиданно ловко начал перекатывать ее между костяшками пальцев, как заправский фокусник. Возможно, доктор был не так уж и пьян.
Я посмотрел на лагерь. Взгляд мой замер на елке, которую кто-то додумался украсить разноцветными шарами, звездами и россыпью блестящих бус. Украшения искрились и переливались в лучах прожекторов. Чуть поодаль на снегу лежал заключенный. Голова его неестественно запрокинулась, и остекленевшие немигающие глаза уставились на елку – в них отражались сверкающие шары и звезды.
Лекция близилась к завершению. А снегопад за окном, судя по всему, только набирал обороты. Крупные хлопья красиво поблескивали в теплом свете уличных фонарей и торопливо оседали на тротуары и припаркованные по обочинам машины, украшая все пышными навалами. Трамвай выдал предупреждающий звон, смягченный снежной круговертью, и покинул остановку, набитый усталыми, но довольными людьми: близились новогодние праздники, и яркая сказочная иллюминация, расцветившая центр города, поднимала настроение.
Оторвавшись от созерцания уличной гирлянды, свисавшей с козырька кофейни, преподаватель говорил:
