– До чего докатились! Пытаемся разжиться вражеской горючкой, а на собственное снабжение и не рассчитываем. Вся эта Арденнская операция – сумасшествие. Мало того, что оголили наши задницы перед врагом, так еще и потеряли все, что могли: бронетехнику, топливо, боеприпасы, людей! Еще неделя, и уже ничего не останется, чтобы вернуть сюда для защиты. А русские, как пить дать, начнут наступление после праздников и выпустят нам кишки!
– Нужно признать, в Арденнах мы захлебнулись и уже не выгребем.
– Переговоры, переговоры о перемирии надо начинать! Пока еще можно говорить о перемирии, а не о капитуляции. Уверен, даже такой толстолоб, как Геринг, осознает это.
– Никто не наберется смелости сказать об этом фюреру. Все боятся, что за такое он отправит в лагерь или вообще поставит к стенке.
– Значит, дождемся, когда это сделают русские!
– Фюрер и его штаб уже давно тонут в потоке каких-то фантазмов, – задумчиво проговорил офицер, которого я до этого не видел, очевидно, он прибыл в лагерь недавно. – Своим генералам он рассказывает о необыкновенных темпах роста нашего производства, промышленникам он говорит об успешных военных операциях. Но ведь это существует только в его воображении. Все это понимают, но никто даже не пытается вразумить его. Никто уже не думает о будущем страны. Совещания верховного командования стали откровенной клоунадой, там уже ничего толково не решается, одни споры. Борман пытается что-то доказать Гудериану то по поводу отрядов самообороны, то про уполномоченных по воспитанию. Будто тому есть хоть какое-то дело до подобной ерунды. Фон Заукен верещит, что не будет подчиняться гауляйтерам. Генерал Кристиансен не может набраться смелости прямо сказать, что ни один истребитель новейшей конструкции так и не сошел с конвейера. Геринг откровенно спит на своем портфеле из зеленой марокканской кожи. А во главе всего этого паноптикума восседает фюрер с явными признаками какой-то серьезной болезни.
Состояние фюрера уже давно стало предметом слухов и сплетен. Поговаривали, что у него трясутся голова и вся левая половина тела. Пытаясь это скрыть, он постоянно накрывал дрожащую левую руку еще здоровой правой. Те, кто был вхож в его штаб, подмечали, что он совсем обрюзг, отек, ссутулился до вопросительного знака и еле передвигал ноги при ходьбе.
– Его уже попросту боятся тревожить, – продолжал тот офицер, – любой неугодный ему доклад заканчивается взрывом ярости, который выжимает его подчистую, он покрывается красными пятнами и, изможденный, падает в свое кресло. Но, едва он отходит, начинает снова обсуждать то же самое. Как выяснилось, у него уже и провалы в памяти. Он теперь обрушивается с одинаковыми нападками как на евреев, так и на генералов. Морелль[38] ни на минуту не покидает ставку. Говорят, в его чемодане всегда наготове около шестидесяти разных лекарств для фюрера. Конечно, мы знаем, мы понимаем, какой великий груз на его плечах, да и кому по силам выдержать такое нервное напряжение на протяжении многих лет, но это…
– …болезнь Паркинсона, – спокойно проговорил Габриэль.
– Что, простите?
– Идиопатический синдром паркинсонизма, дегенеративное заболевание. Тремор, расстройство двигательной функции, волочащиеся ноги, искривление позвоночника. Это многое объясняет, в том числе и нападение на Россию.
– Дегенеративное… – повторил офицер.
Он умолк на несколько мгновений, затем вновь заговорил:
– Оба фронта в огне, немецкий народ в агонии, Германия скатывается в пропасть, и стоит вопрос, быть ли нам всем после этого вообще. А фюрер приказал доставить ему эскиз новой медали на утверждение. Два часа, черт подери, они обсуждали, как будет выглядеть новая награда!
И он поднял и разом осушил свой бокал.
– Новая шутка про название его книги уже не выглядит шуткой, – наклонился ко мне ближе Габриэль, – разве что в диагнозе погрешили.
Я все еще смотрел на разочарованного офицера, который вновь наполнил бокал и с откровенной горечью напивался.
– А?
– «Моя эпилепсия»[39].
Из-за стола встал гауптштурмфюрер Шварц.
– Позволю себе заметить, господа, – проговорил он, нахмурившись, – что мы забываемся. Да, ситуация плачевная…
– Думаю, больше подходит слово «катастрофичная», – угодливо подсказал Габриэль.
– Будь по-вашему, катастрофичная, но мы не должны забывать о нашем долге и верности фюреру.
– Боюсь, даже если бы мы и хотели позабыть о любви к нашему великому фюреру, мы бы не смогли этого сделать. Он создал законодательную систему, которая надежно защищает его от… – Габриэль на секунду задумался, подбирая слова, – от проявлений народной холодности.
Все молчали.
После ужина, несмотря на сильный мороз, мы курили с доктором на улице.
