Мои милые трупы, души, ушедшие раньше, вы мне нужны. Я и не подозревал, что столь сентиментален. Как же я жажду момента, когда присоединюсь к вам, мои боли: отец, Х., Фр., Г. А самое главное – к тебе, моя низшая раса, мой недочеловек, моя еврейка, моя непорочность, мой милый хрупкий нежный труп, моя мертвица, моя живейшая из всех живых, моя душа, мой разрыв, моя Б. Только ты, мой дьявольский ангел, мой воздух и мое упоение, и была моей жизнью. Моей единственной любовью. Потеряв тебя, я потерял все и самое себя. И, когда тебя не стало, не нужно было делать попыток забыться. Я истово мечтал о самоубийстве, но нельзя. Нельзя, ибо уверовал. Радует только одно – уже скоро. Скоро, Б., совсем скоро. Я уже иду к тебе, мой лучезарный номер, лагерная узница. Слиться с тобой в вечности, и большего мне не нужно… Потерпи, душа моя, недолго осталось. К кому я обращаюсь? К твоей ли душе, к своей ли, я и сам уже не понимаю, в моем разуме они слились воедино, я уже не ощущаю, где заканчиваюсь я и где начинаешься ты, моя Б. Хотя имею ли я право так говорить, ведь моя душа поражена пороком. Моя душа убита грехом. И я имею в виду не грех убийства, физической расправы как таковой, но уничтожения чувства любви, ниспосланного Богом. Я помню, как ты рассказывала мне о матери, у которой отобрали детей и отправили в газовую камеру, о том, что душа ее устремилась за детьми в ту камеру и отошла вместе с ними в вечность. То же самое произошло и со мной, моя душа уже давно там, с тобой, с того самого мерзлого дня. Здесь же паразитирует мертвая оболочка, которой ни до чего нет дела. Как же это страшно – ничего не хотеть. Для всех ты мертва, но я все еще осязаю тебя физически, чувствую тебя, твои запахи, твое болезненное голодное дыхание, жар твоей измученной иссохшей плоти явственнее, чем чувствовал горенье моей собственной плоти, когда отец прижигал раскаленным железом эсэсовскую татуировку, маскируя адовую метку. Ты существуешь, пока существую я. Ты страдаешь, пока страдаю я. Мы безысходно оцепенели друг в друге. Я донашиваю свое тело, мечтаю наконец избавиться от него естественным путем и туда, к тебе. К тебе… Пришлось поверить и в Бога, и в бессмертие души, иного пути не было. И понять, что правда в том, что Любовь есть мера всего. Любовь всякого ко всякому и ко всему. Любовь от разума, но разумом не управляемая. И не моя это правда, а правда каждого».
