Все это тем опаснее, если учесть биологические особенности нашего мозга: если нас заставят видеть в ком-то чужих и закрепят это видение, то позже, оценивая своих и чужих, наш мозг будет использовать разные нейронные контуры и выдавать разные оценки одинаковым действиям. Проступки чужих вызовут в нас возмущение и ярость, а проступки своих мы сдобрим смущением, стыдом, грустью и виной, поскольку уверены, что наши-то оступились из-за стечения неблагоприятных обстоятельств. А вот чужие – исключительно потому, что они плохие. В чем парадокс: все это не значит, что мы сосредоточены на любви и заботе о своих. Увы, это лишь значит, что мы сосредоточены на борьбе с чужими. Бóльшую часть усилий мы тратим в лучшем случае – чтобы быть успешнее чужих, а в худшем – чтобы принести им ущерб. И теперь мы так сжились с этим делением в своей голове, что это происходит будто бы без труда. Потому что это… норма, да? Но мы не задумываемся над тем, что сами, возможно, по чистой случайности не стали теми чужими. Например, когда-то наши родители решили переехать в другую страну из-за более благоприятного климата, только и всего.
Не умея рационально объяснить это деление, наш мозг определяет своего, основываясь черт знает на чем: на расовом ли признаке, национальном, гендерном или географическом… Но при определенных условиях эти признаки могут развеяться. Напомню вам про знаменитое Рождественское перемирие во время Первой мировой, когда на один день солдаты враждующих сторон сложили оружие и поздравляли друг друга, пели праздничные песни, хоронили убитых, одалживая друг другу лопаты для копания могил, молились сообща… А потом играли в футбол, делились остатками ужина и вместе выпивали, и даже обещали друг другу встретиться после войны где-нибудь в пивной. Фронт длиной в тысячу километров забыл про войну и перешел в состояние мира, потому что обычные солдаты к тому моменту были избавлены реалиями этой войны от болезненного патриотизма по месту рождения и службы. Они были доведены до предела, и их измученные организмы требовали хоть мимолетного спокойствия и чувства безопасности. После такого теплого братания высшим офицерам пришлось приложить немало сил, чтобы заставить солдат вновь вернуться к военным действиям. В некоторых случаях пришлось применить угрозу трибунала: «нами» и «чужими» были уже не англичане и немцы, но солдаты на передовой и те, кто отправил их умирать. Стоимость всех принципов – один вечер в спокойствии и умиротворении.
Таких примеров история знает немало. Во время Пиренейского конфликта в ходе Наполеоновских войн французы и англичане вечерами после сражений собирались погреться у общего костра, а заодно перекинуться в карты. Дошло до того, что однажды мост, охраняемый с одной стороны французским часовым, а с другой английским, был замечен лишь с одним часовым – англичанином, но расхаживал он по мосту с двумя ружьями: своим и француза. А француз в это время побежал за выпивкой и закуской для них обоих.
– Хорошо посидели! – хмыкнул кто-то.
– Приведу вам интересный момент из книги полковника американской армии Дэйва Гроссмана[40]. Когда после знаменитой Битвы при Геттисберге, случившейся в ходе Гражданской войны в США, собрали винтовки с поля боя, оказалось, что из двадцати семи тысяч винтовок двадцать четыре тысячи остались заряженными.
– После битвы заряженными? То есть из них не стреляли, что ли?
– Именно. При этом сражение стало одним из самых кровопролитных за всю войну. Почему? Только благодаря беспорядочному артиллерийскому огню. Пушки и гаубицы воспринимались солдатами как абстрагирующий механизм, поражающий не конкретного человека, а кого-то там где-то вдали. Подобная невероятная статистика есть и по Второй мировой: из солдат, которые были на передовой, стреляли не больше двадцати процентов. И многие сделали выстрел всего по одному разу. Это был осознанный выбор в действии, в котором волен каждый, – не совершать это действие.
Этот выбор проявился и в Первой мировой, когда солдаты давали понять таким же солдатам, засевшим по другую сторону, что будут стрелять мимо, если те готовы ответить тем же. Снайпер с одной стороны производил несколько точных выстрелов в одну и ту же точку, демонстрируя, что стреляют-то они неплохо, но готовы делать это по нейтральной стене. Тогда снайпер с другой стороны производил несколько ответных выстрелов тоже в стену, показывая, что и они не лыком шиты, но хотят спокойно жить и готовы дать жить другим. И снова «врагом» оказались не другие солдаты, засевшие в противоположном окопе, но свое же высшее офицерство, которое следило за подобными эпизодами и пресекало их путем трибуналов, разрушая эти хрупкие солдатские мосты мира.
