Что ж, мы были не первые, кто попытался провернуть этот фокус с русскими, но верили, что станем первыми, кому удастся. Однако мы пополнили ряды тех, кого они поставили на колени. Возможно, на нашем примере мир поймет, что не стоит лезть туда… к этой нации. В лучшем случае просто прогонят, в худшем догонят и заставят умыться собственной кровью.
Я только вернулся из города, там я побывал на вокзале и лично убедился в творящемся хаосе. Не только гражданские не могли добыть себе билет на поезд в Германию – супруги и дети служащих лагеря, не успевшие уехать накануне, так же растерянно носились по перрону, в отчаянии пытаясь заскочить хоть в один из вагонов, которые были специально зарезервированы для их эвакуации. Но эти вагоны еще на рассвете были забиты под завязку, и не людьми, а вещами! Огромные тюки стояли один на другом, упираясь в потолок. В крохотные просветы охранники с остервенением вбивали своих визжащих детей и перепуганных жен. Их крики и проклятия, глухие залпы приближавшихся орудий, гудки поезда, голодный собачий лай сливались в какой-то особый звук, которому не было названия. Это был звук исхода. Исхода нового народа.
Я шел по гудящему перрону, не слыша собственных мыслей.
– Все уже давно было понятно. Чего сейчас-то носиться? И, это… как говорится… посыпáть голову пеплом? – ворчал какой-то шарфюрер, которому было приказано следить за порядком эвакуации.
– Пепла много скопилось, знаете ли, – проговорил я.
Обернувшись, он тут же вытянулся и отдал мне честь.
Вернувшись в лагерь, я еще раз убедился, что в администрации главного лагеря не было принято ни единой меры по заготовке хоть корки хлеба или пары старых ботинок для заключенных, которых решено было эвакуировать пешим маршем.
Стряхивая снег с плаща, я слушал взволнованные разговоры. Судя по всему, комендант умчался на личном автомобиле одним из первых и сейчас был уже в Гросс-Розене, где готовился принять эвакуированных заключенных. Что-то мне подсказывало, что он и понятия не имел, что за ад здесь сейчас творился. На пару со Шмаузером[41] он еще осенью разработал план эвакуации, который лично утвердил Поль. Но по этому плану у нас в наличии были и крытые вагоны, и теплая одежда, и достаточно еды для всех эвакуируемых.
– Посмотрю, как они нас примут. Оставшиеся лагеря трещат по швам. Пытаются распихать почти семьсот тысяч. И как столько сохранилось?.. Погоним, а они, голые и голодные, через пару километров начнут подыхать… Что с ними тогда делать?
– Что велено, то и делать.
– Прямо на глазах у гражданских?
– Плевать. Шмаузера назначили ответственным за этот бардак! Ему и отвечать.
– Как бы мы раньше перед русскими не ответили. Шмаузер-то у себя в Бреслау сидит.
– Раньше нужно было начинать, а не теперь, когда танки русских уже вовсю рассекают по Силезии. Не уберемся, нам знатно дадут просраться!
– Как ты начнешь, когда каждый день разные приказы? То всех прикончить, то отпустить на все четыре стороны, то гнать в рейх! Сами не знают, чего хотят.
– Все знают, что хотят… Выйти сухими из воды.
Я вышел из комендатуры на улицу и направился к баракам «Канады». Там царил хаос еще больший, нежели в комендатуре. Войдя в первый барак, я замер: склады по-прежнему ломились от вещей.
– Почему не вывезено? – Я остановил пробегавшего мимо охранника: – Еще вчера должны были.
– Вчера и вывезли, – подтвердил он, – одни только детские коляски вывозили несколько часов.
– Детские коляски? На кой черт…
– Не знаю, сказали все забирать. Это остатки. Будем сжигать.
И он умчался дальше.
Я еще раз посмотрел на горы вещей, возле которых крутились охранники. Невзирая на мое присутствие, они вытаскивали из кучи самые добротные вещи и закидывали их в сумки, найденные тут же. Я поискал взглядом нужные мне вещи. Теплый свитер и пальто нужного размера нашлись сразу же. Ботинки на меху на крохотную женскую ногу пришлось поискать. Наконец нашлись и они. Я был уверен, что Бекки уже все подготовила, как мы и условились, но решил подстраховаться до того, как все вещи уничтожат.
Я вернулся в комендатуру, чтобы сделать последние распоряжения. Там продолжали спешно сжигать всю документацию: приказы, рапорты, письма, анкеты, картотеки – весь лагерь, сохранившийся на бумаге, превращался в пепел. Для экономии времени костры теперь разводили прямо в помещениях. Дым стелился повсюду, я не мог понять, как те, кто сновал с нескончаемыми кипами бумаг от шкафов к огню, еще могли дышать.
Ближе к вечеру повалил снег. За скудным ужином разговоры все так же крутились вокруг эвакуации.
– Погоним их пешком до Лослау, а оттуда в Маутхаузен.
– Насколько я знаю, там остались только открытые вагоны. Бесполезная затея, по такому морозу довезем одни трупы. И стоит маяться?..
– Оставлять тоже нельзя. Приказ.
– В приказе сказано эвакуировать рабсилу для рейха. Трупы – не рабсила.
