Я развернулся и пошел прочь по дороге, по которой нам вскоре предстояло продолжить свой путь. Было темно, ни один фонарь не горел, дома тоже не освещались: то ли берегли топливо, то ли нечем. Второе было вероятнее. По пути мне встречались беженцы, не нашедшие ночлега и решившие идти дальше в темноте. В этом был здравый смысл, темнота была не так страшна, как дышавшие в спину русские.
Я уже отчаялся найти подходящего человека, как вдруг перед самым носом у беженцев отворилась калитка и показался крестьянин с ведром. Не обращая внимания на людей, он выплеснул помои прямо им под ноги. Впрочем, те тоже не обратили на это внимания и продолжили брести дальше. Я рванулся и успел подставить ногу, прежде чем он прикрыл калитку. Мерзлое дерево со скрипом проехалось по грубой коже моих сапог. Крестьянин испуганно скользнул взглядом по петлицам формы и уставился на меня. Молчал.
– Немец? – спросил я.
Он отрицательно качнул головой.
– Понимаешь?
– Да, – торопливо кивнул он.
– Через несколько часов мы погоним по этой улице колонну. Увидишь меня – я буду в сопровождении. Чуть впереди меня будут идти две девушки, узнаешь: одна из них беременная, с животом, другая будет ее поддерживать. Быстро сунешь второй вот это… – Я достал из кармана флягу и сверток.
Он опасливо покосился на то, что я ему предлагал. Я добавил:
– Здесь еда: колбаса, хлеб и плитка шоколада. Можешь сам убедиться, но сожрешь хоть кусок – пристрелю. Не сделаешь, что говорю, вернусь и пристрелю. Все понял?
Он продолжал смотреть на сверток, затем глубоко вздохнул и хмуро произнес:
– Нам запрещено подходить к лагерникам. Даже разговаривать с ними не велено. Ваши же и прибьют.
– Никто тебя не тронет. А не сделаешь – сам лично расстреляю вначале всю твою семью у тебя на глазах, а потом и тебя.
Он молча забрал флягу и сверток. Я демонстративно окинул взглядом его дом, давая понять, что запомнил адрес, затем развернулся и пошел обратно. За спиной скрипнула калитка.
Колонну удалось разместить в сарае одной из ферм.
– Не спрашивал, а велел, – рассказал Бозе, когда я вернулся. – По-другому никак. Еду удалось выбить только для охраны…
Договорить он не успел: из сарая вдруг раздались крики. Мы кинулись туда.
– Что здесь? – яростно прорычал запыхавшийся Бозе.
Двери были нараспашку. Узники испуганно жались друг к другу и смотрели на лежавшего на земле гражданского.
– Кто это? – спросил я у охранника, нависавшего над ним.
– Идиот, – буркнул тот.
– А точнее? – нетерпеливо проговорил я.
– Он принес им ведро с водой, – пояснил охранник.
Я подошел к человеку, скрючившемуся на утоптанном земляном полу. На вид ему было лет пятьдесят, нос был разбит, из него обильно текла кровь.
– Ты кто такой? – спросил я.
– Работаю на этой ферме, – глухо раздалось с земли.
– Зачем полез к заключенным? Разве не знал, что контакты с лагерниками запрещены?
– Они воды просили. Там женщины. А это наш сарай, я решил, что…
Неожиданно подскочил Бозе и ударил сапогом мужчину в бок. Тот подобрался еще сильнее и застонал громче.
– Это чтобы впредь не решал за других, – проговорил Бозе и сплюнул на него. – Это не женщины, а преступники! Враги рейха, понял, придурок? Им палкой по хребту, а не воды! Уяснил? А теперь проваливай отсюда, если не хочешь оказаться вместе с ними. А вы чего уставились?! – Он с яростью посмотрел на заключенных.
Их головы тут же склонились. Но ненависть, плескавшаяся в их глазах, успела полоснуть каждого из нас. Я остановил Бозе:
– Воду им нужно оставить. И необходимо раздобыть для них какую-то еду. – Прежде чем тот успел возразить, я добавил: – Это в наших же интересах. Если хоть что-то съедят, будут идти быстрее. Если ничего не найдем для них, так и будем еле плестись, пока русские не вставят нам ружье в задницу!
Аргумент возымел нужный эффект. Бозе склонился над фермерским работником:
– Что у вас есть пожрать? Мне плевать, что это будет, главное, чтобы их собачий желудок был способен переварить это.
Тот с трудом встал на колени и проговорил:
– В яме осталось немного картофеля.
– Раздай каждому хотя бы по одной, понял?
Тот кивнул.
Я развернулся и пошел в сторону фермерского дома. Мне необходимо было раздобыть что-то и для себя, так как мои последние припасы были отданы крестьянину. Я подошел к дому и толкнул дверь. Замерзшие щеки и нос овеяло теплом, в нос ударил резкий запах кислой капусты. Я прикрыл за собой дверь, чтобы не выпускать прогретый воздух. Половицы под сапогами скрипнули, из кухни выглянула женщина. Бросила на меня испуганный взгляд и снова скрылась. Я пошел за ней. Прижав к груди какую-то тряпку, она напряженно следила за мной.
– Еда есть?
Ничего не говоря, она смахнула тряпкой со стола крошки, достала из шкафа кружку, налила молоко, отломила большой кусок хлеба. Затем бережно развернула какой-то тряпичный сверток, там оказалась солонина, она начала резать тонкими ломтиками. Я отстранил ее, забрал нож и весь кусок. Женщина не протестовала, лишь грустно смотрела на солонину.
– Прокисшее, черствый, – она кивнула на молоко и хлеб.
