Я ничего не ответил. Прижав тряпку к груди, она опять отошла к стене и замерла там, опустив голову. Я сделал глоток, молоко действительно начало подкисать. А солонина была вкусной, с жирными мясными прожилками. Быстро утолив голод, я встал и, ничего не говоря хозяйке, двинулся к выходу.
– Пан немец, – неожиданно раздалось за спиной.
Я обернулся. Она сделала несколько шагов вперед и тихо проговорила, не поднимая головы:
– Если будете расстреливать, прошу великодушно, пан немец, только не у нас в сарае. Русские уже совсем близко, за такое нас накажут. Мы знаем, что это лагерники, враги, – торопливо добавила она, пугливо вскинув голову и снова опустив, – но это дела СС, а мы просто люди. Не касается это нас.
Ничего не ответив, я развернулся и вышел. Но уже во дворе меня снова окликнули. Я обернулся. Неподалеку с ноги на ногу переминался мужик. Лицо поплывшее, пропитое, с ходу и не сказать, сколько лет. Передних зубов не хватало. Он пугливо сглотнул и подошел ближе, оглянулся по сторонам и, подавшись совсем близко, доверительно зашептал:
– В курятнике у Маевичей двое бежавших из прошлой колонны. Утром которая проходила. Я их своими глазами видел. Пересиживают, ироды.
Я еще раз внимательно посмотрел на «информатора». Глаза с прищуром, угодливые, лицо ничего не выражало.
– Показывай, – проговорил я.
Он кивнул и пошел впереди. Мы шли около пяти минут, прежде чем свернули в какой-то переулок, тропа пошла по наклонной. Пройдя по ней, мы остановились возле невысокого забора, в щели которого виднелся заснеженный огород, а чуть поодаль какие-то постройки.
– Вон в той пристройке. Там и сидят.
– Точно?
– Чтоб мне сдохнуть, своими глазами видел. Я им воды принес и сказал сидеть тихо, а сам сразу к вам. – Он самодовольно усмехнулся.
Я подошел к хлипкой калитке и ударил по ней ногой. Деревянная задвижка не выдержала, и калитка распахнулась, гулко ударившись о забор.
– Пан немец, – снова позвал мужик.
Я обернулся. Он опять переминался.
– Говорят, за информацию о бежавших лагерниках награждают? Что дают?
– Ничего, – ровно проговорил я, стараясь скрыть неведомо откуда взявшуюся ненависть.
Достав пистолет, я быстро прошел по тропе к курятнику. Не тратя времени распахнул дверь.
Они и не думали бежать. Прижавшись друг к другу, сидели на промерзшей соломе и затравленно смотрели на меня снизу вверх. Мужчина и, кажется, женщина. Оба обритые, оба в одинаковых полосатых робах. На плечи той, которую я определил как женщину, сверху было наброшено старое грязное одеяло, на нем – ничего.
– Откуда? – коротко спросил я.
– Она из Биркенау, я из главного лагеря, – на чистом немецком произнес он.
– Евреи?
Женщина еще ближе прижалась к мужчине, хоть, казалось, она и так уже проросла в него. Он смотрел мне прямо в глаза.
– Да, – твердо произнес он, не отводя взгляда.
Его рука, обнимавшая ее плечо, сжалась, но выражение лица не изменилось. Смотрел в упор. Загнанно, со злой безысходностью. Она смотрела ниже, на пистолет.
– Откуда знаете друг друга?
Какого черта я спросил их об этом? Какое мне вообще до этого дело? Нужно было отправить их в колонну, а нет, так прямо здесь и пристрелить, чтобы не возиться.
Женщина перевела взгляд с оружия на мои погоны, потом на лицо. В глазах ее мелькнуло испуганное непонимание.
– Муж, – прошелестела одними губами она, то ли от страха, то ли от холода потеряв голос.
Я пораженно смотрел на обоих, не понимая, как, разделенные в этой мясорубке, они сумели выжить, а потом и найти друг друга. Такого просто быть не могло. И тем не менее это случилось. И все, что я мог сейчас испытывать, – жгучую зависть к тому, что они могли держаться друг за друга, чувствовать голодное и холодное дыхание друг друга, ощущать грубую, обветренную, покрытую ранами, оспинами и гнойниками кожу друг друга, прижиматься истощенными телами, царапать торчащими костями и выпиравшими суставами, а если кто-то станет свидетелем их близости друг с другом, то не изумится.
Мы молчали. Они не шевелились. Молились или, может, проклинали. И вдруг мне стало не по себе. Я осознал, что завтра все окончательно рухнет и мир перевернется и мы встретимся там, в том новом мире, равными людьми. Лицом к лицу.
Я медленно отвел пистолет в сторону и выстрелил два раза. Вздрогнула только женщина. Мужчина не шевельнулся.
– Уходите отсюда через десять минут после меня. Найдите себе другой сарай и сидите там до прихода русских. Они уже скоро будут здесь. Не попадайтесь на глаза местным.
Я повернулся и вышел. Даже сквозь деревянную стену я ощущал, как спину мне жгли две пары впалых затравленных глаз. Выйдя обратно на тропу, я прикрыл за собой калитку. Возле нее по-прежнему стоял беззубый. Я сделал ему знак снова идти впереди. Он торопливо засеменил. Обернулся, видимо хотел что-то сказать, но передумал. Когда мы вышли на дорогу, я обогнал его и пошел к ферме, где располагалась наша колонна.
Лидия в упор смотрела на Валентину. Они молчали. Через некоторое время Валентина подняла задумчивое лицо и все же нарушила молчание:
