– Шмаузер строго-настрого запретил выдавать им гражданскую одежду. Учитывая, как мало у нас людей в сопровождении… Легко отстанут от колонны и в такой одежде смешаются с толпами беженцев.
Раздался громкий приказ. Одна за другой колонны, подхлестываемые мощными ветряными порывами, потянулись на запад.
Я кинул последний взгляд на лагерь – убивавший, а теперь умирающий сам. Все в нем рушилось: камеры, бараки, лазареты, мастерские… вера в истину происходящего и собственную непогрешимость. Все заносило снегом, болью и страхом. Больше убивать было нечем и, как оказалось, незачем.
Идя к воротам, заключенные смотрели на костры вдоль дороги, в которых спешно сжигали документы, на пустые сторожевые вышки и многозначительно переглядывались. Утекая сквозь ворота, ряды пятерок пока еще двигались слаженно. Согласно распоряжению Шмаузера, часть из них направлялась в Глейвиц, в пятидесяти километрах к северо-востоку от лагеря, другая – в Лослау, почти в шестидесяти километрах. И там и там уже должны были ожидать поезда. На этих поездах мы должны были переправить заключенных в Гросс-Розен, находившийся в двухстах семидесяти километрах от Аушвица. Но я отлично понимал: если каким-то чудом в Глейвице или Лослау и окажутся транспорты, на всех их не хватит. За последние пару месяцев было уничтожено больше семидесяти процентов нашего подвижного состава. Оставшиеся вагоны оккупировали измученные беженцы, не боявшиеся уже ни угроз, ни арестов.
Утопая в рыхлом снегу, лагерные колонны медленно продвигались вперед. Испуганные и злые охранники без толку пытались ускорить ход окоченевших узников, продолжавших переставлять ноги вопреки всем законам природы. К полудню не стало ни одной ровной пятерки, ряды беспорядочно распались, заключенные сбились в группы. Конвой уже не следил за строем, лишь озлобленно подгонял полосатую толпу. Четких инструкций касательно пути у охраны не было, они знали только одно – доставить заключенных в Гросс-Розен.
К шести часам добрались до какой-то деревни. Как только первые заключенные из нашей колонны ступили на ее улицу, я увидел унтерштурмфюрера Гекхайма. Его партия прибыла раньше.
– Ни одного свободного сарая или дома не осталось, – хмуро доложил он. – Все забито гражданскими. Они бегут от русских. Мы с трудом очистили один школьный зал, чтобы разместиться хоть на пару часов.
– Что с едой?
– Шаром покати. Все уже подчистили первые колонны. Ничего не добыть.
– Надо тянуть до Гросс-Розена…
– А там что? – неожиданно агрессивно рявкнул он и тут же опустил голову, очевидно, и сам смутившись. – Я встретил Хоббса, – взяв себя в руки, продолжил он, – он успел добраться до Леобшютца[44] и вернуться. Повсюду хаос и паника, колонны вермахта, беженцев и заключенных одинаково дезориентированы! Кто может, чудом выбивает на станциях угольные вагоны для узников. Только эти вагоны сутками стоят на запасных путях, дороги-то разбиты! Кого не добивает холод, приканчивает авиация. Трупы наших парней валяются вперемежку с заключенными! Кого не убили, те дезертировали, и у меня язык не повернется их упрекнуть. Даже английские военнопленные в ужасе, что могут попасть в лапы к русским, а что уж о наших говорить! А сам Гросс-Розен – ха-ха, да он выжат подчистую. Там уже давно все переполнено, транспортам даже не разрешают делать остановку, чтобы получить питание. Составы гонят дальше и пытаются распихать по лагерям рейха. Шествие мертвецов! Зря, все это зря. Куда, для чего, непонятно… Эти уже не жильцы, но себя-то зачем хоронить вместе с ними?!
И без его истерики ситуация была ясна. Лагеря внутри рейха пухли и разрывались от потока, хлынувшего из прифронтовых лагерей.
Ничего не ответив, я отвернулся и пошел к своей колонне.
– Куда их? – спросил роттенфюрер Бозе.
– Найди любой дом, школу, церковь, амбар, хоть хлев, мне все равно. Главное, чтобы были четыре стены и крыша, иначе через час у нас будет очередная гора трупов.
Отдав приказ, я попытался высмотреть Бекки в серой одноликой толпе. Когда нашел, понял, что она меня не увидит: они с пузатой вцепились друг в друга – непонятно, кто кого поддерживал. Я бросил еще один злой взгляд на живот этой русской, прикрытый теплым пальто, которое я достал для Бекки. Черт бы побрал и эту русскую, и Бекки за ее глупость.
– Гора трупов? Нашли, о чем беспокоиться, – услышал я за спиной ворчливый голос Бозе. – Передóхнут, нам же легче.
Я никак не отреагировал. Не мог отвести взгляда от поникшей головы Бекки. Не только пальто, но и теплый пуховый свитер она отдала русской, а сама замоталась какой-то тряпкой. Я с трудом отвел взгляд.
Холод пробирал. Хорошо бы костер, но дров нигде не было. Посмотрел с сомнением на забор, покрытый отяжелевшей шапкой снега, – не разжечь, да и рубить нечем.
