– По вечерам, когда мы оставались на кухне одни, она говорила, а я писала…
Ревекка знала, что ее тело окончательно сдает и кончает ее не голод, а холод. Болезненное, тянущее нытье внизу живота постепенно перешло в острые и резкие наплывы. Каждые двадцать минут она ощущала сильнейшую боль, сопровождаемую мучительными резями, и чувствовала, как после этого по ногам сочатся теплые капли. В сбившейся толпе Ревекка незаметно опустила руку вниз и скользнула под халат, прижав ее к промежности. Вытащила – пальцы были в крови. Избитые и промерзшие почки отказывали.
Она припала к Касе и вдруг зашептала:
– Не они сильные, а мы! То, что мы выдержали, они бы никогда не пережили. И правда: Бог дает по силе каждому. Кася, родная моя, завтра будет не то, что вчера! Завтра тебе будет хорошо, а ему плохо. Не оставь его, Касенька, заклинаю тебя! Когда ты будешь во всей своей силе, а ему будет плохо… а так будет, я знаю… – лихорадочно шептала она, – не оставь его. Помоги, хоть молитвой, хоть делом. Только об этом прошу. Поклянись!
Кася пораженно уставилась на Ревекку.
Я понял, что еще одного ночлега на промерзшей земле под открытым небом Бекки не выдержит. Приступы кашля становились все чаще. Пытаясь сдержаться, чтобы не привлекать к себе внимания охранников, она едва не душила себя, слезы катились по ледяным щекам, и вместо кашля прорывался громкий надрывный хрип. Я мог лишь в отчаянии наблюдать, молясь, чтобы она хотя бы не останавливалась в пути… хотя бы не останавливалась…
Вцепившись друг в друга, они сидели на земле во время очередного привала в окружении остальных заключенных.
– Для чего гонят? Что еще хотят с нами сделать? – шептала какая-то женщина.
– Я думала, в лагере я была на грани того, что человек может выдержать. А теперь и того хуже.
– Да есть ли такая грань вообще…
Я подошел к заключенным, они умолкли.
– Еще немного осталось, а в Глейвице вас посадят на поезда, терпите.
Несмотря на измождение, у слышавших меня достало сил на изумление. Они недоверчиво и с опаской заглядывали мне в лицо, не понимая, как я мог по собственной воле обещать им что-то, что могло облегчить их существование.
– Терпите. Еще немного, – повторил я единственно для одной, но она даже не подняла головы.
На железнодорожную станцию в Глейвице мы добрались на исходе третьего дня. Когда я увидел состав, то не мог поверить своим глазам. Слухи подтвердились: нас ожидали открытые вагоны для перевозки угля и песка. Прежде чем загонять на них заключенных, необходимо было убрать кучи снега, который туда намело. Но кто мог это сделать? Узники едва стояли на ногах, не было ни лопат, ни совков. Отправив Бозе за новыми распоряжениями в местный штаб связи, я судорожно соображал, что предпринять.
Роттенфюрер вернулся обратно быстро.
– На этом они не дотянут до Гросс-Розена, – проговорил я.
– Гросс-Розен, если бы… Новый приказ – гнать до Заксенхаузена, – сказал Бозе. – Гросс-Розен официально больше никого не принимает.
– Вагоны открытые, январь, черт бы их подрал! – яростно выдохнул я.
– А чего вы ожидали в нынешней ситуации? Что им предоставят ночлег в гостинице с теплым питанием? От нашей транспортной системы остались одни развалины. Куда раньше добирались за сутки, теперь ползем неделями. И самое поганое – что мы должны быть с ними! Вы бы за себя переживали!
– Мы гоним в Германию рабочую силу. Есть приказ доставить всех, кого можно будет использовать, – я устало попытался прибегнуть к последнему аргументу, чтобы сказать хоть что-то.
Но Бозе даже не пытался сдержаться и просто расхохотался мне в лицо:
– Тогда можете смело бросать этот сброд здесь! Всех без исключения! Ни одна из них не сможет принести пользы не то что рейху – даже самой себе!
Он с выразительной прямотой смотрел мне в лицо, даже не пытаясь скрыть свою злобу и на все происходящее, и на меня в частности. Будто что-то вспомнив, он добавил уже с откровенной усмешкой:
– Ах да, если вас по-прежнему волнует их судьба, то извольте распорядиться найти хоть какой-то сарай для ночлега. Этот, – он кивнул на состав, заметенный снегом, – для колонны, которая ждет тут уже второй день. Наш пригонят лишь к утру. Может быть.
Он развернулся и пошел прочь. Я молча смотрел ему вслед. Затем развернулся и пошел в другую сторону, вдруг испытав облегчение: решение во всей своей простоте стало вдруг совершенно ясным. Используя свои документы, я намеревался раздобыть машину и вместе с Бекки дезертировать отсюда к чертовой матери прямо сейчас.
– Встать! В колонны по пять!
Голос Бозе вывел меня из оцепенения. Я безотрывно следил за поникшей головой в середине толпы. Найти сарай так и не удалось, лишь какой-то навес с остатками замерзшего сена, которое они сгребли под себя.
Я продолжал стоять на месте и смотреть. Просто накинуть ей на плечи свой плащ. Ведь уже конец, кто осудит? Чем грозит?
Я ненавидел себя.
Некоторые начали с трудом подниматься, но большинство остались сидеть на месте.
– Кому сказано?! Встали, свиньи! – И Бозе выстрелил в ближайшего заключенного.
