Исход полностью

– Плачь, нацист, рыдай! За всех нас рыдай! За все миллионы удушенных газом! Живое дитя! – как бесноватая кричала русская. – Выбралась живой одна чистая душа, не замаранная лагерем. Живое дитя, нацист! Слышишь, живое… А значит, иду зачинать новую жизнь! Вот я кому расскажу, как в мире не должно никогда быть. А твой путь окончен, немец. Если ты не стал таким, каким видела тебя она…

И она бессильно уронила голову себе на грудь, захлебнувшись в рыданиях, как и я.

Накинув на плечи старый растянутый свитер, Лидия ухватила портфель и вышла из дома, сразу направившись в любимое кафе. Заказала кофе, села за столик у дальнего окна. Здесь никто не помешает. Она достала листы, соединенные старой ржавой скрепкой.

«Не хочу помнить о прошлом, разум надобно в настоящем хранить. Да разве сохранишь, коль не пройдешь все заново? Круг замкнутый, оттого страшный.

Они хотели очистить мир от народа, который называл себя избранным. Все думаю, избранным на что? Чтобы что? Нет, конечно, не вышло того. Остаток был. Побитый, жалкий, измученный, затравленный, но вполне способный дать новые побеги. А чего ж тогда добились? Думаю, многие из того остатка перестали верить. Как верить в Бога, попустившего это? (Ты, Валенька, Бога-то с большой буквы пиши.) Как благодарить Его за спасение, когда не случилось спасения? Души нет, уничтожена она, из лагеря вышла пустая оболочка. Вусмерть голодная. Отупевшая. Ослепшая от боли. Изуродованная и внутри, и снаружи. Сейчас размышляю: мы тогда кропотливо искали Бога. “Где Он? Почему оставил, попустил?” А выходит, не там искали… Ведь что есть Бог? Это ведь обыкновенная любовь в ее чистом виде. Любовь к человеку выше любого закона, неделание зла ему. И это было больше всего и попрано тогда. Всеми. Тогда уже и не важно стало, во что верить. А и всегда было не важно, во что веришь. Я ножки буду целовать тому, которого назвали атеистом, коль корку хлеба подаст он пешим узникам, гонимым из одного лагеря в другой. И прокляну ревностного служителя церкви, который донесет на соседа, что тот скрывает евреев у себя в подвале. Единственно возможное мерило всему нашему существованию – это совесть. А питать ее надо любовью к людям, напитывать до краев, без остатка, так, чтобы выплескивалось, чтобы засияло на многие километры вокруг. А когда там засияет, там, там, здесь и здесь, и еще там, и повсеместно, то сможем осветить темноту. И по мне, так неважно, кто будет держать фонарь светящий – церковник или атеист».

– Ваш кофе.

Лидия вздрогнула и оторвалась от чтения. Официант поставил перед ней чашку с дымящимся эспрессо и крохотный фарфоровый молочник со сливками.

Я был уже в пределах Старого рейха. И тут по шоссе медленно двигались бесконечные толпы. Кто на телегах, кто на велосипедах, но по большей части беженцы двигались пешком, увешанные тюками и чемоданами, толкая перед собой коляски с детьми и самым необходимым скарбом. Вряд ли хотя бы у половины был точный пункт назначения в голове. Все попросту хотели убраться с пути несущегося фронта, желательно на запад, где была вероятность, что смилостивятся. Ни в одном из населенных пунктов не было света, везде были перебои с водой, за каждое ведро обозленные немцы дрались насмерть.