Тело того даже не дернулось, очевидно, он был уже мертв. Но угроза подействовала – те, кто был еще в состоянии, начали подниматься. Я замер, вцепившись взглядом в согбенную фигуру. Русская тянула ее за руку, но Бекки не шевелилась. Я чувствовал, как внутри что-то надорвалось и рухнуло в болезненную пустоту, которой стало мое нутро.
Я медленно двинулся к ним. Усталые заключенные заторможенно расступались. Русская тоже отошла. Подойдя, я присел и осторожно приподнял ее лицо за подбородок. Он был ледяной. Ресницы с побелевшими кончиками вдруг дрогнули, и глаза раскрылись. Она посмотрела на меня ничего не осознающим взглядом. Веки тяжело опустились. Я осторожно ударил ее по щеке, но глаза ее больше не открывались. Мимо проходили узники. Я обернулся:
– Действуйте согласно распоряжениям. Я нагоню вас после того, как разберусь с теми, кто не способен идти дальше.
Бозе с удивленной насмешкой смотрел на меня, но ничего не ответил.
– Вперед, черти! – прикрикнул он и вскинул автомат.
Колонна медленно утекала в сторону станции.
Когда скрылся последний охранник из сопровождения, я сорвал с себя плащ и накинул на застывшую фигуру. Застегнув, я начал судорожно растирать ей спину, руки, щеки. Бекки по-прежнему не шевелилась. Я уселся на землю, схватил ее и прижал к себе. Прилип губами к ее ледяному лбу.
– Нельзя так, Бекки, нельзя… открывай глаза, не сейчас, не сейчас…
Я судорожно скользил губами по ее лицу, пытаясь согреть своим дыханием. Наконец она снова открыла глаза:
– Виланд…
– Я здесь. Недолго осталось, совсем недолго, ты только потерпи.
– Я больше не смогу идти, – тихо прошептала она.
Я покачал головой.
– Больше не нужно, я отнесу тебя в деревню, в дом… я прикажу… за тобой будут ухаживать. Я раздобуду машину… – выдыхал я прямо в ее холодные губы.
Она вдруг слабо улыбнулась. Я держал ее и физически ощущал, как жизнь сочится из нее. Даже тогда, в лагере, до перевода в «Канаду», измученная, истощенная до прозрачности, она хранила в себе больше живого, нежели сейчас. Я в отчаянии жаждал удержать этот ручеек, сквозь мои пальцы утекавший куда-то в стылую землю под нами, но все было тщетно. Мне хотелось выть, царапать и раздирать себе грудь от безысходности, хотелось испепелить себя своей же ненавистью. Я ненавидел себя столь же сильно, как любил ее, – бесконечно.
– Вилли, мне не больно, совсем не больно. Все хорошо. Мне хорошо.
Она говорила совсем как тогда, в наш первый раз в Бад-Хомбурге, даже интонации были те же. Тот же чуть подрагивающий тихий, мягкий голос. Еще тоном ниже – и его можно было бы назвать шепотом. Те же горячечно выдыхаемые слова. Те же нездорово блестящие глаза. Та же боль в них. И, как и тогда, плакал я, а она утешала. Что за создания женщины, которые любят? Смятая, изломанная, серая, больная, и не человек уже, а тень от человека – где же она, черт подери, брала силы, чтобы утешать?
– Кася выберется… Родит малыша… Будет новая жизнь в этом мире. Значит, и моя имела смысл, да, Виланд? – прошептала она.
Опять она говорила об этой чертовой русской, из-за которой сейчас замерзала у меня на руках.
– Ты отдала тепло шлюхе, нагулявшей в лагере живот, – в жгучей ненависти проговорил я.
– Ты не знаешь, Вилли… Не хочешь знать, как «нагуливают» в лагере… Я умирала в ревире, а она легла под капо… для меня… за кусок белого хлеба для меня… Вот откуда живот… Трупы из ревира выносила, чтоб ее санитарка ко мне пускала. На себе волокла… Вот что она делала ради меня…
Я крепко прижимал к себе почти невесомое тело, не понимая, что делать. Мой взгляд отчаянно блуждал по кругу, шарил по грязному снегу, взбитому сотнями ног. Я застонал, зарычал от бессилия.
– Нужно учиться умирать…
Ее лицо вдруг озарило какое-то понимание, мне неведомое. Я впился в нее взглядом, пытаясь вобрать в себя, напитаться, мне хотелось тереться головой об нее, вылизать всю ее, как вылизывает сука своих щенков, вдыхая в них жизнь и тепло. Но я не мог даже сжать ее во всю мощь, чтобы не сломать.
– Это так же важно, как и жить. Иначе будут страдать другие, понимаешь? Я готова… разумом готова. Ты не страдай. Слышишь? На всю оставшуюся жизнь твою говорю: нет твоей вины. Знаю, что б я ни сказала, не согласишься. И тогда… Тогда прими хоть это: прощаю тебя за всю вину, какую сам на себя наложишь. За все, что знаю, и за другое, что скрыл. За все, Виланд… Я раньше не понимала: если мне суждено рано умереть, то почему не тогда, вместе с мамой? Зачем такая пытка, если все равно умирать? А теперь понимаю: я тут для тебя. Значит, что-то в тебе… значит, нужен ты, раз небо сохранило меня. Что-то должно было перемениться в тебе через меня. И если так, то живи… Нельзя тебе теперь умирать. Пропащих много выберется. Но они будут жить себе… А те, в ком переменилось внутри, – тем тяжело будет. Но пусть расскажут. Не молчи, Виланд. После – не молчи… Пусть каждый обретет свое…
