Я уже не надеялся сесть на поезд. Все железнодорожные станции были разрушены бомбовыми ударами, из привокзальных развалин, усыпанных битым кирпичом и осколками, беспорядочно торчали покореженная арматура и обломанные бетонные плиты. Пути были забиты покосившимися изуродованными вагонами, многие из них были перевернуты. Вдоль путей тянулись хаотично разбросанные воронки, уже медленно затягивавшиеся сухим снегом, словно раны. Торопливо и покорно выхолащивалось все живое из пустеющих немецких деревень.
В одной из них я наткнулся на водителя, который должен был доставить в Берлин какого-то штурмбаннфюрера, но они попали под налет. Водителя ранило и оглушило, штурмбаннфюрер с остекленевшим взглядом лежал на заднем сиденье, прижимая к себе кожаный портфель. Убедившись, что машина на ходу, я вытащил труп и положил его на землю. Предъявив документы растерянному водителю, я сказал, что отстал от своих, и приказал ему вернуться за руль. Он даже не пытался спорить, лишь заторможенно кивнул и молча сел в машину. Думаю, если бы я прямо признался ему, что дезертировал, в выражении его лица ничего бы не поменялось.
Дороги обстреливались дышавшей в спину русской артиллерией, и нам приходилось искать объезды, впрочем, даже там, где мы могли двигаться напрямую, мы делали это неимоверно медленно, так как все пути отступления были забиты брошенной военной техникой, разбитыми гражданскими автомобилями, сгоревшими повозками, мертвыми лошадьми, оставленными тюками и прочей рухлядью. На телегах и под ними лежали трупы людей – сложно было определить, кого настигла бомбежка, а кто окоченел в пути. Нужно отдать должное моему случайному водителю: он искусно лавировал между препятствиями, понемногу, но верно продвигаясь вперед.
В одном из населенных пунктов нас накрыла эскадра английских самолетов. Яростный свист бомбежки располосовал барабанные перепонки, потом грохот и тишина… Я раскрыл глаза, слезящиеся от песка и гари. Я видел разрывающиеся бомбы, вздыбленную землю, комья которой улетали в небо, беснующуюся лошадь вдалеке, но ничего этого я не слышал. Страшная картина рисовалась в полнейшей тишине. Секунда… две… три… и далекие глухие звуки начали с трудом пробиваться в мое сознание. Постепенно они синхронизировались с тем, что видели воспаленные глаза. Я закрыл их. Лежать под разрывающимися бомбами было невыносимо, хотелось вскочить и бежать подальше от этого молоха, делать хоть что-то, но это было последнее, что можно было предпринять. Бежать было уже бесполезно. Оставалось лишь перевернуться, уткнуться лицом в сиденье и молиться, чтобы очередная бомба не попала в машину.
Не знаю, сколько прошло времени, – в последние недели, что я пробирался по измученной войной земле, я окончательно потерял ему счет. Просто в какой-то момент осознал, что взрывы прекратились, и почувствовал, как заработал двигатель.
– Завелась! Чудо, не меньше, – прокричал мне водитель, не оборачиваясь. – Я Томас!
Я перевернулся на спину и уткнулся взглядом в темную обшивку потолка. Чудо. Не меньше. И на кой черт мне твое имя?..
Мы двинулись дальше.
– Я слышал, англичане и американцы ведут переговоры с вермахтом, – неожиданно проговорил Томас, ловко выворачивая руль, – скоро договорятся, и дальше будем уже вместе воевать против русских!
– Ты идиот, если веришь этому, – устало проговорил я, – это очередная геббельсовская ложь.
Очевидно, рейхсминистр народного просвещения и пропаганды исчерпал все свои фантастические аргументы, чтобы поддерживать остатки сопротивления таких, как этот парень. В ход пошла откровенная дурость.
– Если англичане и американцы одумаются, то у нас есть шанс! – Парень словно не слышал меня. – Мы сможем продолжить войну с русскими, если Запад пойдет на перемирие! А он пойдет, они там сами боятся большевиков, – твердо говорил Томас.
– Да очнись ты! – рявкнул я. – Нет уже никаких шансов! Посмотри вокруг, о какой борьбе может идти речь?! Выжить бы…
Но Томас упрямо покачал головой. Я с изумлением понял, сколь тверда оставалась вера многих в идею, уничтожавшую их сейчас без всякой пощады. Даже происходившее на их глазах не способно было развеять морок, в котором мы жили эти годы. В них реальность вызывала лишь сожаления и, что самое поразительное, ощущение обидной несправедливости. Что же еще должно произойти, чтобы человек нашел в себе силы признаться, что ошибался?
Начало темнеть, впереди показался мост. Томас заглушил мотор.
– Заминирован, не проедем, – он кивнул вперед.
Под ближайшей опорой действительно возился какой-то эсэс. Я вышел из машины и подошел ближе. Тот не обращал на меня внимания.
– Прекратить! – громко крикнул я.
Тот замер, выпрямился и обернулся. От неожиданности я вздрогнул:
– Ты?
Он посмотрел на мои погоны и присвистнул:
– Высоко взлетели, гауптштурмфюрер фон Тилл. Да… Помню, Ульрих говорил, что у тебя все сложилось.
И Карл Кох усмехнулся.
– Учитывая обстоятельства, сложно говорить, что «все сложилось». Как Ульрих?
