— По выходе седьмого на линию Синявская — Донец — Чалтырь — Крым — Султан-Салы… восьмого января Двенадцатой стрелковой во взаимодействии с Шестой овладеть Ростовом. Вменяется им захватить в целости железнодорожный мост через Дон. Четвертая во взаимодействии с Шестой и частями Восьмой армии овладевают Нахичеванью и станцией Аксайской… Вот, с северо-востока. Стараться захватить переправу… главная задача для Городовикова. Плавучий мост через Дон против станицы Ольгинской.
Подписав оперативный приказ на овладение Ростовом, командарм и член Реввоенсовета оставили штабное помещение. Был уже рассвет, и до завтрака успеют пару часиков поспать.
Сошлись к полудню. Выпала минута, когда ни тому ни другому некуда спешить, нет и горящих дел. Завтра утром, как обычно, отбудут в части, возьмут в свои руки управление операциями. Выедут в 6-ю, откуда возвратились ночью. До очередного заседания Реввоенсовета есть время не только покурить, но и поговорить. А разговор накопился.
— Что-то помалкивает Щаденко… — Ворошилов кинул взгляд на стенные ходики со сломанной кукушкой, застрявшей неизвестно с каких пор в открытой дверце. — Уже второй…
— Хочь бы к вечеру… — с заметной поспешностью отозвался командарм, вынув изо рта папиросу. — Вчера, оказывается, начдив Матузенко славно потрепал тут, под Матвеевым Курганом, конницу Барбовича…
— Что такое «потрепать», известно… А сегодня твой «трепаный» генерал может вырубить в какой-нибудь балке, под самым Таганрогом… оторвавшуюся роту пехоты…
— Всяко оборачивается…
— То-то.
— Не зевай!
Видимое состояние озабоченности вызывал Таганрог. Но раздражало командарма совсем другое; помалкивает, дуется. А причина известная; не обидно, веская была бы. Ворошилов прошелся, разминая все еще не отошедшие от седла ноги. Шпоры едва слышно позванивали.
— Замечаю, дуешься, Семен Михайлович… А ведь нам с тобой… воевать еще.
Из-под богатых усов гуще повалил дым. Темные блескучие глаза в узких щелках отражали встречный свет солнца, шляпой подсолнуха заглядывавшего в верхнюю шибку окна; смотрел командарм на колеблющийся небесный огонь завороженно.
— Не молчи, Семен Михайлович…
Слова ли, произнесенные необычно, прикосновение ли к жесткому колену заставили отвлечься командарма от светила; суровые, заостренные черты скуластого обветренного лица на короткое время обрели несвойственную мягкость; мягкость не наружную, а внутреннюю, увиденную им, Ворошиловым, с близкого расстояния, почти в упор. В такие моменты и постигается человек.
— Воевать… взаправду… Попочхаем еще до Ростова. А за Доном?..
Рука члена Реввоенсовета, лежавшая на колене командарма, тихо соскользнула; казалось, застеснялась своего жеста — не находила места и на собственных коленях. Спряталась под синие суконные галифе; пальцы тискали испод сиденья легкого венского стула. Может, не понял чего, успокаивал себя Ворошилов, сам толком не представляя, какого откровения ждет от этого человека.
— Я и не молчу, Климент Ефремович… По-людски ежели… Погребова жалко. С Зотовым ладили, дела штабные не залеживались… Беда… эта выпивка…
— А еще большая беда… в погребовщине. Как ты не хочешь понять, Семен Михайлович. Очковтирательство может далеко завести…
— Не оспариваю. Говорю только… Щелоков так нехай Щелоков.
— Вот оно, тебе все равно!..
— Ну-ну, не все… Вижу, ладу того в штабе нету… что был.
— А мы для чего с тобой?
— Мы… Воевать.
— Тебе воевать. А мне… кроме того… чтобы люди, какие идут за нами, знали, за ч т о воевать. А такие, как Погребов, пьяницы, очковтиратели, саботажники, вносят разлад в наши ряды, мешают работать нам… В конце концов наносят вред революции! Бить их по рукам.
Завязавшееся откровение оборвал Зотов. Степенный казак, лишний раз не улыбнется, а тут вбежал — рот до ушей, колечки усов распустились.
— Таганрог!
Окинув взглядом донесение, Ворошилов передал его командарму. Как и предполагали, столицу Доброволии деникинцы усердно не держали. Телеграфирует Кривенко, помощник инспектора артиллерии, со станции Таганрог. Ночной, в черном хроме, очках и рукавицах с раструбами до локтей; высадил из бронепоезда «Красный кавалерист» Щелокова. Бедовый, видать, парняга и слово сдержал. Бронепоезда уже к одиннадцати дня заняли станцию Мордово; двум Кривенко дал приказ выступить в направлении Ростова и продвинуться вперед до станции Синявской. Сам к часу дня вошел «Красным кавалеристом» на станцию Таганрог.
В городе образцовый порядок, рабочие встретили восторженно. Все заводы в исправности, противником не разрушены благодаря бдительности рабочих, организовавших самоохрану. По беглому подсчету, в Таганроге оставлены богатые трофеи…
— Поздравляю, Семей Михайлович… от лица Реввоенсовета Конной… Одной «столицей» поубавилось у Деникина. Осталось, собственно, две… Новочеркасск и Ростов.
— Три уж тогда… — Зотов восстанавливал на ощупь бравые усы. — Екатеринодар.
— Даешь и три! Кстати, начдиву-девять Солодухину послать поздравление… И этому, Кривенко… Толковый парень. Мы ищем начальника бронесил… Вот он!