— Приказ о наступлении вчера получили в Чистополье? — спросил Ворошилов, упреждая новую вспышку гнева у командарма.
— Не-е… Приказов вчерась никаких не поступало в дивизию. Из штабу я пополуночи… Начдив все ждал вестовых с Матвеева Кургана. Да рази ж в такую фугу… И заблудиться не грех. Клятая пурга в аккурат разгуливалась…
Да, обстановочка. Пурга эта — черт бы ее побрал! — спутала все карты, внесла сумятицу и неразбериху. В 6-ю приказ уж не попал. А в 4-ю?.. Вернулись хоть вестовые и порученцы в полештарм? В такую погоду и в Матвеев Курган живо верхи не обернешься…
— Приглашай до стола, Василь Иваныч, — Ворошилов, дав знак командарму не распаляться, дотронулся озябшими пальцами до самовара. — Ого, горячий! Надо хоть на десятиверстке прикинуть… Еще напоремся черту на рога.
Прихлебывая незаваренный кипяток, без сахара, Ворошилов из-за локтя следил за черным ногтястым указательным пальцем комбрига.
— Вота Чистополье… А вота мы зараз. Нижняя Тузловка. И як тут очутились? Во сатана! Я-то кумекал… на восток нас занесло… А выходит, на север, если по верстке…
— Оце кумова хата, а оце моя, — посмеялся Ворошилов, тронутый наивным удивлением ставропольца; вояка старательный, слыхал, безотказный во всем. — А где может быть Тимошенко с остальными бригадами?
— А шут его батька знае!..
— В Каршине? Большой Крепинской? А не в Петровской?
— Ума не приложу, товарищ Ворошилов.
— Приказа, значить, вы нашего не получали… — У Буденного опять вспухали возле ушей желваки. — Так все-таки, кто же на вас напал… выбил из имения?
В крестьянской горенке, заставленной широкой деревянной кроватью с ворохом подушек, скрыней, обитой жестью, столом посередке, кроме их троих, никого не было. В углу, за спиной комбрига, большая старая икона Николая-угодника и поменьше, девы Марии, под вышитыми рушниками; на цепочках висела медная позеленевшая лампадка с торчащим черным фитильком. Ворошилов косился в угол; почему-то пришло в голову, что лампадка горела. Погасла от хлопанья дверью, когда вваливались неожиданные постояльцы…
Настойчивость командарма заставила комбрига усиленно работать мозгами. Кряхтел, надувался, как индюк, буровил хмурым взглядом истрепанную десятиверстку — в ней искал причину своего бегства. А бегство — на ладони, постыдное; начал понимать и сам.
— Книга, не дуракуй… выгоню с бригады!
До чашки с кипятком командарм не притрагивался; сидел на табурете — аршин проглотил — прямой, неподступный. Усы подсохли, рассыпались от снеговой воды; безуспешно старался привести их в божеский вид. Недавно стал замечать Ворошилов, спрашивает вот так только со «своих»; его «царыцан» не трогает. И не поймет, добро это или худо; скорее худо: делит на «свое» и «чужое». Мысль, явившаяся невесть откуда, задела.
— Семен Михайлович, не напирай… Дай человеку опамятоваться.
Комбриг недобро покосился на заступника.
— Я ишо при своей памяти… Часу в шестом заставы обнаружили движение чужой конницы. По фронту сперва… Послал до Тимошенки вестового. Примаю, мол, бой. А тут еще… с флангу напоролись мои секреты, так за балочкой… Тожеть конница. Массы великие! По слуху… глазами не осилишь. Стена белая, буранище…
— И что?.. В бою выяснил… чья конница? — нависал командарм.
— Ну-у, не в бою… Куда ж на такую махину! По одежке-то углядели. Кажу, в бурках все чисто.
— Кубанцы, значить?!
— А то хто ж!
— Кидай бригаду в седло! — Буденный вскочил на ноги.
В самом деле, у страха глаза велики. К полудню вернулись в оставленное светом имение. Метель унялась, видимость улучшилась; на три-четыре версты кругом в чистой степной белизне не обнаруживалось в бинокль никакого движения. По просторной вы-балке, поросшей кое-где терновником, ставропольцы подбирали свои брошенные в бегстве пожитки: полковые брички, зарядные ящики, забитые снегом кухни. Натолкнулись на увязшие по уши в заснеженной рытвине и две трехдюймовки. Обозных лошадей вот недосчитывались; не станет же худоба дожидаться на открытом ветру, покуда вернутся ее незадачливые погонялы.
К великому смущению комбрига, штаб кровной дивизии преспокойно оставался на месте, в Чистополье, в том же деревянном домишке — приходской школе. Сам начдив, клокочущий, злой, вышагивал уже во дворе, у коновязи; обрадовался, что пропащие нашлись. Приказ действительно запоздал; порученец с охраной отыскал их только по светлому, когда пурга чуть улеглась.
— Ты-то чего нам доложишь, начдив?! — от ворот обрушился командарм, трижды перекипевший за сегодня, как полевой казан.
— Докладываю… Приказ получен. Дивизия вся в седле. Приступаю к выполнению…
— А с Книгой чего… намерен?
— Боем ответит…
— Гм, добряк…
Не оглядываясь, командарм ждал вмешательства члена Реввоенсовета; видал краем глаза, как тот слез с седла, с преувеличенной заботой трепал мокрую сопатку своего крепкошеего гнедого жеребчика.
— А Четвертая… отзывалась?
— Связи с Городовиковым нету.
— Как это… нету?!
— Разъезды выслал в ночь… Жду вот.