Ответами великана начдива, уже готового вскочить в седло, выдернуть свою длиннючую саблю, Ворошилов был доволен; бойцовский характер конника, спокойная сила, исходившая от его слов, приглянулись с первой же встречи, еще в Донбассе у Сватова. Видел, командарм остывает, исчерпал весь свой запас гнева; не хотел прилюдно делать замечания. Просчеты есть; один, пожалуй, существенный: для командующего армией многовато лишних слов. Надо бы вопросы ставить глубже, не мельчить и требовать ответов соответственных.
На своем опыте убедился, многословие в военном деле, всякие разговоры с подчиненными в недовольном тоне, тем более крик, все это — издержки богом клятой партизанщины. Язык у военных совсем иной; присмотрелся за короткое время к командюжу Егорову, матерому военспецу. Четкость в постановке вопросов — ясность в ответах. Вот Сталин, невоенный человек, но природное малословие выгодно отличает его. Мудрость приходит с опытом. Пожалел, кое-что важное недопонимал в 18-м да и в 19-м; били его именно за многословие, за порыв. Хотя порыв-то… революционный…
Ратным выпал на долю 6-й рождественский день. Без взаимодействия с другими частями Конной, дивизия нос к носу столкнулась у Генеральского Моста со всей сведенной кубанской конницей. При свете склоненного к заходу солнца, малинового, озябшего, неизвестно откуда взявшегося на скаженном небе, бригаде Книги в излучине Тузлова перегородила дорогу черная стена. Теперь комбриг воочию мог поглядеть на подлинных кубанцев, в срезанных низких папахах, в бурках, на лошадях с длинными хвостами.
— Василь Иванович… любуйся на своих земляков, — поддел начдив, кивая на выставившуюся конницу противника. — А то в потемках черт-те что мерещится… Спьяну бы, куда ни шло. Трезвый ведь!
— Семен Константинович, богом клянусь!.. Была конница. Ну, могет, не массы… Дьявол там разглядит, в метели!..
— Выкинь из души. Вот — ждут тебя… Восстанавливай доброе имя ставропольцев. Для их же пользы… Да не прорывайся сквозь ту стенку. Боже упаси. По-над берегом и правее, возле садов — окопы с колючей проволокой. Иссекут пулеметами. Оттягивай на нас, поближе. Нервы у тебя крепкие. Апанасенко подопрет. Ну, а при нужде… Мы с Колесовым. Наглядывай влево. Черт знает, вся ли это у Топоркова конница!
— Не дурак… Попридерживает кой-чего в садах.
— И я думаю.
С седла Тимошенко окидывал колючим взглядом белую низину, уходящую под уклон к видневшимся верстах в четырех-пяти садам и крышам хутора. Кубанская конница выставилась черным тыном. Видать, ждала, издали приметила. Тысяч до трех на погляд. А что скрывают сады? Пушки, броневики, может, и танки. Пластуны, пулеметы… в окопах. Чугунки нету поблизости — давно бы бронепоезда кидали дальнобойками.
А сколько еще у Топоркова и Науменко конницы? Бригадам Книги и Апанасенко этой явно с лихвой. А вывалит из садов свежая часть?.. Не хотелось 3-ю бригаду выводить из резерва — опозорится на глазах у командования армией. Издавна сложилось у командиров сальской конницы, еще при прежнем вожаке: бейся до последку, а резерв сохрани. Он, Тимошенко, — и комполка, и потом комбригом — под Царицыном крепко усвоил кавалерийскую науку; вошла заповедью, святыней.
— Не поминай лихом, Семен Константинович. — Книга, суровея лицом, укреплял обеими руками кубанку с малиновым верхом.
— Не каркай.
Золотистый, тельной отмастки ахалтекинец под начдивом, поджарый, с вислым задом, чуя сечу, волновался, пенил удила, вырывая повод. Успел вытолочь всю макушку кургана, достал кованым копытом до смерзлой глины; горячих кровей пустыни, не терпел, когда у него перед карими огненными глазами уходят вскачь всадники. Знали близкие: конь этот не для встречного боя, какой намечается нынче, гож для преследования; значит, начдив покуда не думает оставлять курган. В нужный момент пересядет на другого…
Снежный вихрь вздыбился над глубокой балкой. Ни криков, ни посвистов — топот копыт, гул. С версту, может, полторы выкроит Книга; выйдет во-он где на видное, у взлобка, ощетиненного желтым бурьяном, похожего отсюда на верблюжий горб. Тоже думенковское: использовать маломальскую неровность, предстать перед врагом как можно ближе, до крайности сократить ничейный просвет степи. Не дать «разговориться» вражеским пулеметам. Шашки, только шашки! И наганы…
На галопе вскочил на курган командарм. Узкие глаза шало пылали; сдерживая гнедого дончака, не менее возбужденного, он весь был там, в низине. Ставропольцы уже вырывались наверх из балки; метался сам комбриг на сером жеребце, призывая клинком в атаку. Задвигались и кубанцы, разворачиваясь.
— Ну… что?! — командарм парко дыхнул возле самого плеча.
Уловил начдив, как он мельком оглянулся назад, на отставшего члена Реввоенсовета. Тревожится, в каком настроении Книга увел бригаду. По всему, гложет. Накричал на ставропольца. И ответ хочет слышать без свидетелей.