У собора, высоченного, беленого, зеленоглавого, наткнулся на комбрига. Разъяренный, в распахнутом кожушке, крыл на чем свет стоит конника в утянутой накрест ремнями защитной бекеше с черной козьей опушкой по вороту, полам и карманам. Подумал, комполка, нет, командиров полков всех знает в лицо. Белобрысый, с желтыми бровями и усиками детина, виновато горбится, слов не роняет. Увидав, Книга осекся; сердито отфыркиваясь в усы, шагнул навстречу. У самого глаза виноватые, как у нашкодившего кота.
Упало у начдива сердце. Ну да, проворонили наплавной мост! Вспомнил бекешу. Комэск. Хваленый эскадронный. Ему поручалось прорваться и захватить гужевой мост на спуске к Дону по Таганрогскому… Взял-то без хлопот и прорываться не потребовалось. А как сдал?!
— Не гневись, Семен Константинович… Моя промашка. Кто ж его, к бисовой матери, гадал?! Навалились… чуть развиднелось.
— Не много… «промашек», Василь Иванович?.. За двое-трое суток… У Реввоенсовета лопнет терпение.
— Ну в шинелях и в шинелях!.. Подумали, своя пехота…
— Из Батайска?!
— Чо с Батайску?.. Туда и пулеметы все были наставлены. С городу!.. Так с горы и навалились… Вот Игнат зараз и докладувал…
Почувствовал, как отпускало сведенные челюсти. Еще не знал подробностей, а охота пропала допытываться. И с комэска, убитого и без того, тянуть жилы — не велика честь. Кто и виноват — в первую голову сам он, начдив. Командарм прав: ночевали вместе с белыми…
— А мост… железнодорожный?
— Там в порядку! Стрелки взорвали… Закупорили два броневика. «Каледина». Полагать надо, донского атамана. И какого-то «Калиту». «Ивана». Вот же огрызаются… Чуешь?
Не слыхать, чтобы бой шел на убыль. Напротив, в дело вступили пушкари; смалят по бронепоездам. А наплавной мост захватили — перетащить артиллерию, обозы… Лазареты — больных, раненых — не станут небось волокти. А пушек жаль. Еще и в Батайске могут им пригодиться…
— Где… твои?
— А скрозь по-над Доном! До Темернички-речки… До вокзалу. В крайних дворах залегли… беляки. Из окон, с крыш чешут…
— Какие части?
— А черт его батька знае! Всяки… Корниловцы, марковцы… Вона их… полный подвал напихали.
У стен собора, на паперти кучковались пешие конники. Лошадей нигде не видать. Поукрывали. Чем и берет комбриг — коней бережет пуще глазу. За то командарм в нем души не чает. И о бойце Книга печется, напрасно не скажешь.
— Это все… под рукой?
— Эскадрон!
Непритязательный комбриг. Эскадрон для него — что полк! Сдержал Тимошенко язвительное слово — видел, Книга понял тайный смысл вопроса и ответил, собственно.
— Сам поведешь?
— Нет уж!.. Хто оставлял…
Стараясь отвлечь куревом, комбриг дал знак занудившемуся комэску. Склеивал начдив языком цигарку, краем глаза наблюдая, как конники живо скрывались за выступ собора.
В вечерних сумерках Орловский разобрал стершуюся проржавленную надпись — «Хопры». Станция крохотная; не станция, наверно, разъезд. Зданьице из жженого кирпича, одноэтажное; сиротливо прижимается спиной к вздыбившемуся горбом бугру. Туманы и морской ветер съели снег, оголили бугор; остатки грязными клочками ваты запутались в бурьянах по крутому склону; заметно, сквозь осыпавшийся травянистый дерн кое-где проступают плиты желтовато-серого ноздреватого ракушечника.
Бугор этот не что иное, как давний берег Азовского моря. Тянется едва ли не от самого Таганрога; Орловский обнаружил его из окна вагона где-то еще за станцией Синявской. А море вон — за противоположными окнами, неподалеку.
В салоне они вдвоем. В креслице, в углу, уютно привалился Иван Локатош. Устало разбросал длинные ноги в хромовых фасонных сапогах с широким твердым носком. Задники увенчаны чуткими серебряными шпорами; крепленные медными пряжками, мелодично отзываются на каждый стык рельсов. Диву дается Орловский, как Иван умудряется сохранять сапоги чистыми в такую непогоду. Днями мотается. В Таганрог нынче светом явился верхи с распоряжением перебираться в Ростов. Отбыли пока своим стареньким поездом, липецким; собственно, катит он, секретарь Реввоенсовета, с кассой и вагоном с охраной. Завтра-послезавтра сымутся штаб и тыловые службы; в Таганроге остается упраформ — хозяйство Мацилецкого. Сергей проводил их, без музыки, правда, зато с хорошим обедом. Иван и посапывает, отяжелев от обильной еды. На полку завалиться отказался, пообещав быть на месте через пару часов. Прошло четыре с хвостом! Застряли на этих чертовых «Хопрах».