Начали попадаться горожане. Припозднившиеся, спешили, не обращали внимания на проходившую конницу. На ярко освещенном перекрестке, у подъезда гостиницы, толчея. Придержал коня. Вестовые затеяли. Трясли кого-то за грудки. Погон блеснул…
Спешенные конники расступились. Офицер! В голубой шинели, невиданной досель, весь в блестящих пуговицах и нашивках; наверно, парадная форма некоей тыловой службы. Не молоденький, сытый, дородный; чин не определить — погоны сорваны. Не меньше полковника…
— Господин ген-неррал!.. По какому-у пррав-ву… хватают офиццеррра?!
Не сразу и сообразил, что обращаются к нему. Кивнул наштадиву: объясни.
Облюбованное подворье оказалось неподалеку; свернули с Большой Садовой возле Городского дома, четырехэтажного, каменного с балконами здания, в проулок. Особняк в глубине двора; чугунные литые ворота, ограду составляют глухие кирпичные стены соседних домов. Крепость — не дом; что надо. Можно быть спокойным за сохранность командования армией.
Подтрунивал Тимошенко над собой, а в душе саднило. Встреча с праздношатающимся в парадной форме полковником, казначеем-тыловиком, заронила сомнение; этот народ знает о событиях на передовой, носом чует всякие изменения. Начштаба успел допросить ошарашенного казначея. Ничегошеньки! Ни слухом ни духом о красных. Напротив, вчера осваговцы и газетчики успокоили и порадовали обывателей крупными победами генерала Мамантова — на сто верст отброшены большевики от Ростова!
— Про войска в городе не ведает… — делился Лихачев, раздеваясь у переносной круглой вешалки. — Тыловые службы. Все они на месте, паника вчера улеглась…
— А штаб Кутепова?
Тимошенко привалился на мягкий валик просторного бархатного кресла, вытянул на ковре длинные ноги в яловых сапогах; ступни горят от стремян. Так хочется разуться и, не раздеваясь, бухнуться на диван, такой же как кресло, обтянутый опаловым рытым бархатом. Диван манит с неимоверной силой. Вот-вот нагрянет командование. Роскошная гостиная эта отведена командарму и члену Реввоенсовета. У них с Лихачевым и Бахтуровым апартаменты внизу; там мечутся вестовые и штабисты, «соображают» рождественский стол. При воспоминании о еде ощутил собачий голод. С ранней зари, как перекусил в Чистополье, ни крошки во рту. А милее всего, конечно, сон…
— Штаб Кутепова в поезде… Колес и не оставлял. Клянется и божится их благородие. В город Кутепов глаз не казал. Молодчики его были… На фонарных столбах… Их рук дело. Усмиряли панику.
— Кто они, повешенные?..
— «Большевистские агенты»… Никто. Первопопавшиеся. Мещане.
— А не подпольщики?..
— Подпольщиками занималась «контора полковника Ряснянского»… Деникинская контрразведка. Свою «работу», как ни странно, эти напоказ не выставляли. Ночами вывозили за город… Расстреливали.
— Знающий твой казначей, — мрачно усмехнулся Тимошенко.
— Еще бы! Деньги платит он! За все виды «работ».
— Сдай особистам…
— Распорядился. Записали на начособотдела армии Линшина.
Лихачев, растирая ляжки после седла, опустился было на диван, полез за папиросами в накладной боковой карман френча; прикинув, что роскошное ложе ожидает другого, пересел в кресло.
— А кстати! «Палас-отель», гостиница… Там и размещалась «контора полковника Ряснянского».
Дубовая резная дверь распахнулась. Порог первым переступил член Реввоенсовета. Круглое щекастое лицо пылало, глаза весело смеялись. Невысокий, плотный; на ходу сбрасывал ремень с шашкой и кобурой. Кидал все с себя не глядя, попадал в подставленные руки худощавого вышколенного адъютанта в кубанской форме.
— Сиди, сиди, Тимошенко! Заслужил отдых… И ночлег нам обеспечил. А за Ростов… пожму руку.
Поднялся начдив все-таки. Рука у луганского слесаря крепкая, тряс чувственно.
— И не верится, а?.. В Ростове!
Обращался Ворошилов уже к командарму; молча, не спеша тот стаскивал кожаные перчатки.
— Ты-то чего… как гость? Семен Михайлович! Раздевайсь, будь хозяином. Конная… в Ростове!
— Пока Шестая только… — хотел прихвастнуть Лихачев.
— Четвертая… в Нахичевани! Беспрепятственно вошла! Белых нет на правом берегу Дона!
— Так на левом они… Куда им деться? — заметил командарм, все еще копаясь у двери возле вешалки.
— О! Бегут донцы с кубанцами наперегонки, пятки сверкают…
Таким возбужденным он, Тимошенко, не видал еще члена Реввоенсовета. Понимал состояние командарма; у самого такое — пасмурное. Поспешный, тайный отход казачьей конницы с укрепленных позиций на левый берег Дона не сулит добра. И ликование преждевременно. Командарм чует и явно не разделяет радужного настроя своего напарника. Схлестнись в сабельной рубке, разгроми наголову — можно бы с легким сердцем входить в этот роскошный буржуйский особняк.
Ввалился уставший Бахтуров. Сообщение о целых переправах через Дон — железнодорожный и гужевой мосты — не диковина. Ворошилова война уже не занимала; усадив военкомдива за стол, горячо повел разговор об установлении Советской власти в городе.
— Климент Ефремович, насколько я в курсе… — Бахтуров по привычке растирал бритый подбородок; жест этот у комиссара означал недоумение. — Донской исполком есть… Наверно, уж подъедут теперь.