Не по душе «служба» Локатошу; по настроению его видит Орловский, да и сам не таится. Привязали к штабу, как бычка на веревке. С е к р е т а р ь командарма. Что за работа для боевого командира! Штатное расписание — тут уж не попляшешь. На Украине повстанческой дивизией ворочал. Понимают они, «царицане», что все «дед Климентий» (именно Локатош так прозвал) держит возле себя. Постов начдивов или комбригов не так уж густо. Да свободных и нет. Вот и Сашка. Какой из него п о р у ч е н е ц при командарме! Куда ни шло — о с о б ы й уполномоченный при Реввоенсовете. Выдумали ведь, такой должности по штату и нет. А нашлось и ему дело. Комендант и начальник гарнизона города Ростова. Занятие по его натуре, широкой душеньке — взять за грудки, тряхнуть. Укатил вчера на первый же клич; не попадись «кукушка», сопливый паровозик, по шпалам бы побежал. Наскучал по настоящему делу…
Найдется что-нибудь поосновательнее и Локатошу, секретарство его все одно липовое. У командарма есть давний порученец, Аким Лемешко; при Акиме в седле и вся походная «канцелярия» — бумаги вмещаются в полевой сумке.
Поезд дернулся. С потугами заскрипел всеми болтами. Орловский ткнулся в стекло. Чертыхаясь про себя, сдернул очки, ощупал. Нет, не раздавил. Ощутил слабыми глазами трепещущий свет, некое сияние. Там, где Ростов. Водрузил очки. Над черной спиной бугра — зарево; погодя показались подпаленные сысподу тучи…
— Ростов горит, Иван!
Не меняя позы, Локатош сонно отозвался:
— Перегорел уж…
— Очнись! Глянь…
— Эхма-а!.. Взаправду.
Бои, по его словам, стихли в городе этой ночью; остатки корниловцев и марковцев ушли по льду через Дон в Батайск. Двое суток не умолкало; на вокзале задавлен последний очаг. Бушевали запертые бронепоезда белых, «Атаман Каледин» и «Иван Калита».
— Вокзал горит? — Орловский отодвинулся, уступая у окна место.
— Не-е… Вокзал, вот он… сейчас вывернем. В городе пожар! Что за дьявольщина…
Бугор неожиданно куда-то пропал. Поезд вырвался в глубокую долину. Где-то внизу в сумрачной темени белела замерзшая речка; прогрохотали тяжелые фермы моста. Сквозь стекло даже пахнуло сырой колодезной темнотой…
Вокзал оказался близко от моста. В самом деле, пожаров тут нет. Все, что могло гореть, уже сгорело; дотлевали какие-то строения возле путей. В зыбком свете редких фонарей виднеются остовы вагонов — торчат черные ребра обглоданных скелетов.
На стрелке — свернутый с рельсов, подорванный бронепоезд. Не наш. Белым — по черному стальному боку: «Иван Калита». Попадаются трупы. Тоже чужие. Сквозь едучий смрад горелого железа ощущается тяжелый сладковатый дух. В той стороне вокзала, невидные, ахают два не то три орудия.
— Бронепоезд наш за донским мостом швыряет в Батайск, — пояснял Локатош, бережливо перешагивая рельсы и обходя трупы. — А вот их броневик… «Иван Калита». Припекло… сами подорвали. Другой… «Каледин», подале, у моста…
Выбрались на привокзальную площадь. Наворочаны горы бричек, автомобили, тракторы, пушки; трупов гуще. Своих не видать, успели подобрать; сладковатый запах тления вызывал тошноту…
— Довелось нам тут… Дед Климентий сам кидался… с наганом… Засели в самом вокзале… И бронепоезда смалют…
Город где-то наверху. Пожары бушевали там. За откинутым полосатым шлагбаумом, у мостка через речку Темерничку, задержались. Над обрывчиком торчала простоволосая голова и плечи с погонами. Видать, очухался, выполз; валялся среди камней у самого льда. Приняли за убитого…
— Господа… пи-и-ть…
— Нашел «господ»…
Раскаленные низкие тучи освещали худое носатое лицо; огромные запалые глаза глядели осмысленно. Понял свою промашку — распяленные пальцы вяло облапывали пустой бок. Наган стащили вместе с портупеей и папахой. Стрелял бы, наверно. В кого вот? Скорее в себя…
Успел Орловский заметить, как рука Локатоша тронула кобуру. Взял за локоть; неловко самому стало от укора в его взгляде: как ты мог подумать?..
— Доставьте в лазарет… — приказал Локатош вестовым тихим голосом.
Широкая булыжная улица греблась в гору. Чем ни выше, тем светлее; пожарища где-то поблизости, за высокими каменными домами. Трупы по мостовой не попадались, но тошнотворный смрад паленого железа и разложения все преследовал. Горевшие фонари были лишними. Одолев крутой и, казалось, бескрайний подъем, очутились на просторном, как плац, перекрестке. Тут уж совсем как ясным днем. Люди появились; больше в шинелях. Слышались и подвыпившие голоса.
— Братва старый Новый год уже встречает… — озадаченно огляделся Локатош.
С людной освещенной улицы свернули в глухой тесный проулок. Локатош ориентировался среди уймы домов, будто в собственном подворье. Добрались до места беспрепятственно. Кругом пустынно и сумрачно; поблизу нет и пожаров. Глубокий затененный двор; темные и окна в двухэтажном доме с белеными стенами. Закутанный часовой голоса не подал — кто прется?
Приход их разбудил члена Реввоенсовета. Орловский видел, что он успел уже крепенько уснуть; сделал попытку по своей интеллигентской привычке извиниться за вторжение.
— Перестань… соскучился я по вас, чертям!