Намек на Троцкого, конечно. Из Царицына, как помнит Орловский, завязался узелок в их взаимоотношениях с наркомвоеном. Так узелок и трет с той поры, мешает. Начнет прогибаться земля под ногами — патрон хватается за Сталина, как за стояк. А теперь вот не за что держаться: с позавчерашнего, оказывается, Конная и 8-я перешли в подчинение командующего Юго-Восточным фронтом. Неизвестно, как это еще скажется; во всяком случае, командарм повесил нос — что-то у них с Шориным уже не склеивалось…
— Ты-то чего скис? — доглядел Ворошилов.
Застигнутый врасплох, Орловский пожал плечами; ничего иного не подвернулось:
— Почему это на Малую Садовую… а не до нас?
— Ну… чванство! Стерпим. Окажем честь. Ага, к слову. Семен Михайлович, штаб Конной… Так и остановимся на «Палас-отеле»?
— А куда еще? — командарм дотронулся до усов.
— А ты, Ефим Афанасьевич?
— Да уж коль вы тут порешили… Мне-то чего противничать?
Живо собрались. Тачанка уже ждала.
Не думали и не гадали, что может вменить им в вину командующий 8-й армией. П о ч е м у з а л е з л и в ч у ж о й о г о р о д? Для Конной, мол, был отведен Таганрог. А Ростов берет 8-я…
Обвинение дикое. Тут уж пахло не чванством.
Встретил Сокольников на ногах, в позе Наполеона, взиравшего на Москву с горы Поклонной. Сравнительно молодой годами, недавно перевалило за тридцать, но успевший уже огрузнуть от бремени непомерной власти. Рано, видать, полезли темно-каштановые вьющиеся волосы; стремительные залысины добрались до темени, выпестовав чахлый хохолок на высоком суженном кверху лбу. Тяжелые складки на щеках, от запавших скул, зарывались в непременную в его положении бородку, составлявшую с обильными усами кольцо вокруг полнокровного, всегда влажного рта. И над всем господствуют выпуклые бесцветно-водянистые глаза, неморгающие, застывшие, как ледяшки, придавленные надвинутыми окаменевшими дугами надбровий.
— Конной армии был отведен Таганрог. Почему вы вошли в Ростов?! Да-да! Не кривитесь, Ворошилов. Город Ростов… в полосе наступления моей армии. Вы влезли, по существу… в чужой огород.
— Ожидай… покуда Восьмая захватит город… — у Буденного дергался раздвоенный подбородок, выбритый до каленой синевы; чувствовалось, силком удерживает на ремне побелевшие руки. — Не в рождество… на крещение добрели б!..
Не удостоил Сокольников и взглядом конника. Спрашивал с одного — более-менее д о с т о й н о г о себе — члена Реввоенсовета. Сам он оставался стоять у окна, возле раскинутого ломберного столика, заваленного газетами; за массивным столом красного дерева понурились оба помощника его, Александров и Молкочанов, посматривали, казалось, с сочувствием, не проявляя признаков желания вмешиваться. Начдивы и военкомы пехотные не дышали…
Гости тоже сидели. В середке, в креслах, на почетных местах. Ошарашенный началом разговора, Ворошилов порывался встать; достойный ответ в сидячем положении не приходил на ум. Подкатывало горячее, тугое, вступало в голову; вмешательство своего командарма, как ни странно, пришлось по душе. Наглость Сокольникова достойна слов и покрепче. Обида взяла — не соизволит повернуться к Буденному лицом; ноль внимания и на члена Реввоенсовета Конной Щаденко. А обращается, ждет ответа только от него, Ворошилова…
— Товарищ Сокольников… вы сядьте… А то и мне надо вставать… Разговор, как я понимаю, затягивается крепкий… и долгий. Для начала скажу… В Ростов мы не в о ш л и… а в з я л и.
На бледном, стылом лице Сокольникова шевельнулась насмешка. Сразу и не понять — где? Глаза так же обдавали холодом, влажный рот не покривился. Может, в голосе?
— Замечание справедливое. А разговор… крепкий… но недолгий. Конная армия оставляет немедленно город. Это — во-первых…
Не вытерпел Буденный. Вскочил, грохоча коваными сапогами.
— Как во-первых, так и во-вторых… Я ни шагу… из Ростова!
Скупым жестом Ворошилов усмирил пышущий гневом взгляд командарма; неодобрительно качнул головой: не следует взрываться, тут этого, мол, и хотят. Подождал, покуда он не уселся на место, повернулся к Сокольникову:
— Как это вы себе представляете?
— Вывести части… в близлежащие села. Раз.
— Два?..
— Сдать комендатуру. Я назначу начальником гарнизона и комендантом Ростова одного из своих начдивов. Собственно, уже назначил… Начдив-пятнадцать, Сангурский.
Среди пехотинцев легкое шевеление. Ворошилов так и не понял, кто из них Сангурский; в лицо знал лишь одного Левандовского. Сидел начдив-33 за спинами, у стенки, свесил голову; как видно, испытывал неловкость.
— На то у вас… директива?
— М-да… Разговор по прямому проводу. С комфронта…
С Шориным, разумеется. Уточнять не стал. Видел Ворошилов, пальцы командарма-конника нервно тискали богатый эфес; думки его можно предположить. Оба они со Щаденко конечно же ждут развязки. Не хотелось бы упасть лицом в грязь при них. Тогда авторитет прощай…