Дурное расположение духа, с каким ступал на дощатый настил наплавного моста, рассеивалось с темнотой. Знал, незадолго перед ними укатил бронепоезд «Красный кавалерист»; ждет на шестой версте. Помалкивает. Не подают голос и беляки. Обычно предбоевая тишина гнетет, вносит нервозность; нынче комбриг испытывал облегчение.
— Броневик! — выпалил вестовой, дернув за сапог.
Глазастый, ишь! Сжимая залубеневшими пальцами бинокль, Апанасенко тужился разглядеть что-либо в густо-аспидной сини; кромка земли обозначилась — не то сады, не то крыши. Взял пониже. Ага! Бронепоезд вот, рукой ухвати, слит с насыпью; чуть выгнут поворотом полотна. Живой, дышит — ветер сгоняет с приплюснутой головы белые комочки.
Спрыгнул с иноходца у самого поезда. Тут уже поджидали. У заднего вагона, одетого в броню, с плоской орудийной башней, топталась кучка командиров. Над головами высилась знакомая папаха серого каракуля. Удивился, подумал на начдива: расстались за Доном, в Ростове. Грозился быть попозже, после совещания у командарма. Военкомдив! Как сразу не угадал.
Шевельнулось болючее. На одной досточке стояли недавно, стремя в стремя, локоть к локтю; сколачивали вместе дивизию, жили, можно сказать, душа в душу. С того памятного бурного разговора, когда он, Апанасенко, вошел в штаб — корпуса еще — начдивом-6, а вышел комбригом-2, и встречались-то всего ничего.
Понимал, Бахтурова тревожит совесть, что не смог тогда отстоять его перед комкором; по слухам, защищал крепко, чем и вызвал резкие слова бывшего политкома корпуса Кивгелы. Чуткий военком человек, мягкодушный, но где надобно, прислонит к столу и кулак. Видал со стороны, сживались с новым начдивом как-то неторопливо, без показу; кажись, сошлись. За обидой, позже всех обнаружил, что они с Тимошенко схожи и внешне; оба великаны, есть что-то и в обличье. Вдобавок, папахи одинаковые. Издали путает их. Вот и зараз обознался…
Протягивая руку, угадал главного армейского разведчика Тюленева и помощника начбронесил Кривенко. Ощутил участливое пожатие военкома; теплота и в голосе, густом, обволакивающем мягкой хрипотцой:
— Догнал-таки, Осип Родионыч… И вложился тютелька в тютельку. Ровно семь.
Завозившись. Апанасенко вынул из-за пазухи овчинной бекеши часы на длинной цепочке. Щелкая крышками, вовсе не желая проверить время; уходил от взгляда военкома, возвышавшегося над ним на целую голову — чуял сочувствие.
— Скоро совсем рассветет… — обронил разведчик, обращаясь к Бахтурову; тоном поторапливал.
— До Койсуга поспеете, — заверил Кривенко, похрустывая кожей; весь в кожаном, от мехового шлема с огромными авиаторскими очками до сапог. — Жаль, не перепрыгну… Поддержал бы вас от койсугского моста крепче.
— А когда восстановите этот мост, Николай Гаврилович? — спросил Бахтуров, продолжая, видимо, разговор; не поворачиваясь, гасил о буфер папиросу.
— Провозимся с неделю, не меньше, — человек в шинели железнодорожника и шапке с распущенными ушами шевельнул рукой с погашенным фонарем. — Два пролета… Сбиваем козлы-времянки из старых шпал. Народу бы подкинули. Обещали тут из ваших…
— Люди будут. Летучка вот-вот подкатит, — заверил Кривенко, вдевая руку в перчатку.
Вглядывался в путейца Апанасенко; знал точно, не из армейских. Приятно подумал о свойстве характера комиссара; видит впервой, и стоят небось с десяток минут, а надо же, по имени-отчеству величает.
Пропустили головной эскадрон. Конники, оставляя коноводам лошадей, сваливались тут же с насыпи по обе стороны. Лед возле моста прочный, места неглубокие; проверили разведчики, выдерживают и верхового.
— Павел Васильевич, а что… и коней переправим? Гляди, от Койсуга понадобятся…
— Сам знаешь, приказ. Тимошенко меня еще предупреждал… не вздумайте, мол.
Где-то глубоко задело Апанасенко: военком укрепляет авторитет нового начдива; некогда он точно так же поступал и при нем. Коснулось гневливое холодной рукой и отпустило; силился не выдать в голосе не только обиды, но и намека ни нее:
— А что приказ?.. Мне начдив тоже указал… действовать по обстановке. Ну-ка выпадет… обстановка? Всяко оборачивается. Даванем… побежит. А кони за пять верст!
— Не тешь себя, Осип Родионыч. Тюленева послушай. Разведчики его все деникинские тылы истоптали. До Кагальника самого. В Батайске тут отпетое офицерье… все «цветные», от корниловцев до дроздовцев. А вчера подтягивали конницу, бригаду Барбовича и корпус Топоркова. Под Генеральским Мостом… сам задыхался. Забыл?
— Раз на раз не приходится. И мы Топорку вваливали…
— Еще и как, — поддакнул Кривенко, шагавший позади.
Пройдя вдоль бронированного состава, спустились к речке. Возле моста камыши отступили, предоставив место широкому плесу; лед тускло отсвечивал, голубел под нарядным рассветным небом. На воле шальнее гулял морозный ветер. Наблюдали, как пешие конники россыпью перебирались на тот берег. Наверху, у обваленных пролетов, возились ремонтники; оттуда помигивал фонарь, доносился стук молота по железу.
В затишке, у каменной опоры, выкурили по остатней папиросе. Нарушил молчание военком:
— Ну, бывайте… Пора нам с Осипом Родионычем.