Выспался он в самом деле, за всю неделю. Вчера поздненько уж подкатила из Таганрога жена; весь политотдел прибыл, с особистами и трибунальцами. Поистине неисчерпаемый запас энергии у этой женщины; без малого полтора десятка лет вместе, не перестает удивляться. Угла своего не имеют — на чемоданах, на колесах. Ни ропота, ни упреков. Сын уж большой, вырос, можно сказать, без родительского глазу. Встал на порог, ахнул: за какой-то час, покуда заседал, не узнал своей «холостяцкой» спальни. Выставила буржуйские безделушки — от убежавших хозяев-парфюмеров. Внесла свой дух, мягкий, покойный. Не скажешь, что и исчезло, будто бы все на месте. Нет, не все. Стены от тарелей, фарфоровых и бронзовых, со всякими видами, очистила. Махнув на поздний час, устроила грандиозную баню; ванная белого кафеля, большая, коня искупать можно. Вымытый, отогретый, оттаявший душой, спал, как убитый…
С последнего выстрела на вокзале прошло суток четверо. Вот она… беда. Встали с разбега у крутого обрыва. Утратили д в и ж е н и е, безделье могло оказаться роковым. Не сразу понял, не сумел вовремя разобраться ни в ситуации, ни в собственном состоянии; заела текучка, как короста лошадь у нерадивого бойца, махал кулаками в пустоте. А теперь видит, активность была мнимой, ложной, как выяснилось, смертельно опасной. Потопчись еще в городе этак с неделю-две, ему, комиссару, останется только прислонить дуло нагана к виску. Вчера почуял, когда решали судьбу мародеров…
И все-таки, приезд жены, хочет он себе признаться, не хочет, вывел его из некоего сна, прострации. Воочию увидал, чем ему, члену Реввоенсовета, заниматься, что он сознательно отодвинул, поддавшись на вполне разумное: в о й с к а у с т а л и, н у ж е н о т д ы х. Еще бы! Шесть сотен верст скачут без передыху. С боями! Высунешь язык. Командиров послушаешь и поддержишь. Войска устали, сам видит. А м е с т о для отдыха оказалось, страшно подумать, неудачным…
Этот человек ему и нужен. Вот он — на пороге. Зотов, начальник полевого штаба армии. Как-то выпал он и из памяти. Получил приказ перетаскивать штаб сюда, с той поры и пропал; мотается где-то меж Таганрогом и Ростовом, глаз не кажет. На радостях хотелось вскочить, потрясти за плечи. Удержался. Хмурит силком разлатые брови, а голос все одно выдает:
— Уж забыл, Зотов, какой ты и есть…
— Сам себя не угадую… Чего удивляться? Подыми все хозяйство на колеса… Барахла… до чертовой матери! И вроде лишнего нету. Жалко и бросать.
Ему, Ворошилову, не знать. Намытарился с переездами. Липецкий еще не осел, горечью стоит у горла. Мужики давно проверили: две, мол, перекочевки равны одному пожару.
— Все, что ли?
— Да можно сказать. Оперативный и административный отделы. Связь вся. Снабженцы еще будут тащиться. И у других осталось кой-чо по мелочи. Гонин уже мотается, согнал ломовых… Перетаскивает с вокзала. Боюсь, «Палас» не всех уместит…
— Голова пускай болит у коменданта штаба.
— Гонину помочь бы…
— Начальники отделов есть. А Щелоков когда будет?
— В ночь должен. Оперативные разработки я захватил.
— Дело! А то толчемся тут… в грязи по уши.
Щедрым жестом Ворошилов свернул на край стола бумаги — и жалобы, и декларации иностранцев, и донесения командиров частей, коменданта города, и газеты. Очистил для оперативной карты начполештарма. Зотов затоптался, дергая колечками усов; нервно тискал потасканный планшет, не решаясь расстегнуть кнопки.
— Сказывают, Борис Макеевич у нас был. Командарм с ним провожается… Ждут через пару часов. Может, доразу уж и доложу?
— Доложишь… Реввоенсовету. А пока введи меня… в наши оперативные таинства. Оторвался совсем. Дипломатию всякую развожу. Мародеров к стенке ставлю… А надо и воевать. Так что введи, Степан Андреич…
Необычный тон члена Реввоенсовета смутил Зотова; расстилая карту, косился на выбритое, с чистой здоровой кожей лицо. Подменили, не иначе; не упомнит, чтобы вот так просил.
— Воевать, да… надо, Климент Ефремыч. Не до отдыхов. Мы у ж е не выполнили директиву фронта…
Менялся цвет глаз у политкома. Зотов пожалел, что полез со своими укорами. Директива давняя, можно сказать, от 9-го; давал уже Шорин, новый командующий. Угодила в самую передачу армии Юго-Восточному фронту, из вторых рук — штаба 8-й. Приказывалось Конной форсировать Дон на участке Батайск — Ольгинская и преследовать противника с выходом на линию Ейск — Старо-Минская — Кущевская. Как умолкло на вокзале, начдив Тимошенко пробовал переправить железнодорожным мостом на левый берег бригаду Книги. Вышел конфуз. По насыпи только, высоко, посреди разгасших болот. Чесанули бронепоезда из Батайска…
— Щелоков чего и остался в Таганроге… Саратова добивается. Связи так и нет со штабом фронта. Директиву надобно переглядеть. В лоб Батайск не возьмешь на конях.
— А как?
— Пеши. Пустить бронепоезда. Ветка-то вот. Единый и доступ в Батайск. А кругом топи. Развезло с этой клятой погодой. Конницу не развернешь, вся увязнет, потопнет…
— Мосты же взорваны?..
— Лежат. И темерницкий, на шестой версте… И койсугский. Вот, у самого Батайска, на девятой.
— Пехотой, значит… наступать?